|
Но тебя невозможно сбить с толку. — Конечно, — неуверенно соглашается Лорна. — Вот и хорошо. Послушай, моя дорогая, здесь налицо повреждение, и теперь мы знаем, что, скорее всего, оно имеет нейрологическую основу. У нее был атонический приступ, да? Припадок плюс религиозные галлюцинации: возможно, мы имеем дело с эпилепсией, фокусирующейся в серединной височной доле, это легко диагностируется на практике. Тебе необходимо помнить, что она психически неадекватна, в отличие от тебя. Твой здоровый взгляд на действительность представляет собой серьезный вызов для ее маниакальной системы. Эту маниакальную составляющую можно рассматривать почти как самоценную личность с собственными устремлениями. К каковым относится и чувство самосохранения. Когда ты затрагиваешь эту составляющую так, как в данном случае, она или дает отпор, или уклоняется от контакта, что мы только что видели. Дьявол — или назови это, как хочешь, — преследует ее, и она не может говорить с тобой, поэтому уходит от разговора любыми доступными способами. Лопес откидывается на спинку кресла и складывает ладони домиком: жест привычный, но здесь, в простом институтском кабинете, а не в его продуманно оформленном логове психиатра, он кажется менее убедительным: в нем даже проглядывает что-то от нервного тика. Неужели Микки так же озадачен, как и она? Лорна отгоняет эту мысль. А доктор продолжает: — Так вот, сталкиваясь с подобными случаями, мы должны одновременно сделать два дела. Первое: разговорить пациента, вызвать его на доверие, не признавая маниакальную составляющую, а это, — он предостерегающе поднимает палец, — очень непросто, ибо грань между состояниями личности весьма тонка. — Что да, то да, — кивает Лорна. — А второе? — Скажи сама. Лорна задумывается, признательная за оказанное доверие, если это доверие. — Ну, в общем, я думаю разобраться с этим. Я хочу сказать, попытаться локализовать подспудную причину, повреждение, невроз или травму и помочь пациенту справиться с ней, используя соответствующие средства. Этот традиционный ответ вознаграждается улыбкой, что лишь отчасти снимает ее сомнения. Микки не было в процедурной «Б», он не видел глаз этой женщины. Или ее зубов. — Конечно, легче сказать, чем сделать, — говорит Лопес. — Надеюсь, мои препараты помогут. Он сверяется с бумагами на своем столе. — Мы назначили ей халдол, по два миллиграмма. Кстати, как она его переносит? — Жалуется на сонливость. — Ну, первые пару недель это нормально. Нужно будет давать ей еще и дилантин от припадков. Но она общительна, не уходит в себя, не замыкается? — Весьма общительна. Мне сказали, она всех их там успокаивает. Микки хихикает. — Ага, она и халдол. Что-то еще? — А если она не захочет со мной говорить? — Такой возможности исключать нельзя, она вписывает тебя в свою параноидальную манию. Если такое случится, дай мне знать, и мы увеличим ей дозировку или попробуем какое-нибудь другое средство. — Я не уверена, что это показатель, Микки. В ней есть что-то… я не знаю, это кажется сумасшествием, — тут они оба смеются, — но, знаешь, говорят, даже у параноиков есть настоящие враги. Теперь улыбка Лопеса становится прохладной. — Так что, ты думаешь, бредовые идеи служат замещением настоящей, подлинной травмы? Какой-то реальной беды? — Да, и меня беспокоит то, что у нас нет ее личного дела, нет истории болезни. Женщина без прошлого — ни родных, ни друзей, с которыми можно было бы поговорить… Иногда она вообще кажется нормальной: уравновешенная, спокойная. |
