|
Это необычно: безумцы, как правило, избегают прямых взглядов. На миг в сознании Лорны мелькает мысль, что Эммилу Дидерофф несравненно дальше от безумия, чем госпитальная администрация, психиатры, охранники, контролирующие город Майами воротилы и политики в Таллахасси и Вашингтоне, ибо на долю секунды перед ее внутренним взором столь же реально, как камень или хлеб, предстает иной мир. Защитные механизмы психики срабатывают мгновенно, и, хотя все волоски на руках топорщатся, а по спине пробегает холодок, она убеждает себя, что ничего такого не происходит и ситуацией владеет она, с ее докторской степенью, а не эта невежественная южанка, то ли фанатичка, то ли сумасшедшая, да вдобавок еще и убийца. — Итак, — говорит Лорна, откашлявшись, — вы считаете, что способны снимать одержимость одним лишь прикосновением? — Это делает Христос, — уверенно отвечает Эммилу. — Он занимался этим, когда жил среди нас, и продолжает до сих пор. Иногда использует меня, иногда других людей. Вообще-то, все способны на это и сами, но Иисус навсегда изгоняет тех демонов, что норовят угнездиться в наших душах. Не занимайся он этим все время, мир был бы куда худшим местом, чем это можно себе представить. — Мм… Но… у вас ведь нет демона, верно? — Кто говорит, что нет? — Я думала, вы разговариваете со святыми? На лице Дидерофф появляется недоумевающее выражение. Она разевает рот, а потом внезапно разражается смехом. Хохочет от души, до слез, хотя очень быстро берет себя в руки, утирает глаза тыльной стороной ладони и, еще не отдышавшись, бормочет. — Ради бога, простите. Просто ваш вопрос показался мне таким забавным. Господи, до чего же смешно! Лорна не смеется, а услужливо всплывшее в памяти слово «гебефрения»[8] торопливо изгоняет вон. После чего задает вопрос: — Простите, а можно узнать, что тут такого смешного? — О, это трудно выразить словами. Ведь очевидно, что демоны и святые не могут обитать в одном и том же человеке, хотя дело даже не в этом, а в том, что, по вашему разумению, ни те ни другие вовсе не могут обитать в людях, вот вы и пытались подловить меня на несуразице с юридической точки зрения, тогда как яснее ясного, что более всех прочих одержимы демонами претендующие на святость. Сказать то, что вы говорите, по-настоящему религиозному человеку — все равно, что заявить: «О, ты сидишь в темноте, значит, ты не можешь включить свет!» — Тут она снова издает легкий смешок. — Вот почему я смеялась. Извините. Лорна решает забыть обо всем, кроме этого извинения. — Эммилу, я не обиделась. Я просто хочу помочь вам. — В… — Простите? — Вы хотите помочь мне — в чем? — Я думаю, что вы душевно больны. Я хочу помочь вам поправиться. — Чтобы меня можно было судить за убийство. — Ну да, чтобы вы могли участвовать в собственной защите. Для этого необходимо прийти в норму, однако мне кажется, ваша защита могла бы строиться как раз на том, что, когда вы совершали преступление, в котором вас обвиняют, вы не были вменяемы в юридическом смысле. — Боюсь, все, что вы говорите, для меня не имеет смысла. У меня нет никакого душевного заболевания, и, уж конечно, я не убивала полковника аль-Мувалида. — Но кто же тогда сделал это, Эммилу? Человек-невидимка? Лорна краснеет: эта чертова женщина так и норовит испортить ей всю клиническую картину, хотя, конечно, дело не в больной, а в нехватке у самой Лорны достаточной терапевтической практики. |
