— Я так хочу, чтобы мы забыли обо всем на свете, кроме нас двоих.

По взгляду, обращенному на него, Кристиан понял, что выбранные им слова возымели обратное действие. Плотину прорвало, и на него обрушились потоки слов.

— Жильдас, Лойк, Ив, Гвен, Шанталь умерли, а ты хочешь, чтобы я все забыла? — глухо проговорила она. — Что еще я должна забыть? Ту ночь, когда ты напал на меня в аббатстве? Угнанный катер? Подброшенный компас? Спасательный круг, спрятанный в бухте Морга?

Он открыл было рот, но она закричала:

— Не отрицай! Есть доказательства!

У Кристиана потемнело лицо, он устало произнес:

— А я не думал оправдываться. Напротив, дал себе слово все рассказать, если посчастливится с тобой встретиться.

Отвращение, которое исказило ее черты, произвело эффект пощечины.

— И это все?

— Мне нет прощения. И оправдания. Осталась только моя любовь к тебе.

— Понятно. Вероятно, из большой любви ко мне ты никогда не рассказывал о кораблекрушении, случившемся в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году?

— Я дал клятву сохранить это в тайне, — осторожно заметил он.

— Гвен мне сообщила, что ты попросту смылся. Как последний трус.

Лицо шкипера сделаюсь белым как мел.

— Почему ты никого не предупредил?

— Я хотел, уверяю тебя, хотел, — повторил он. — Побежал домой, но отец, по обыкновению, был в стельку пьян. Он даже не дал мне заговорить, отвесил оплеуху за то, что я ушел без спроса из дому, и бросил в погреб. Не вмешайся тогда Ивонна Ле Биан, я там бы и умер.

Он грустно рассмеялся, увидев, как она тоже побледнела.

— Этот образ у тебя никак не вяжется с тем, за кого ты всегда меня принимала? В твоих глазах моим отцом мог быть только приличный человек вроде Милика? Я мечтал, чтобы так оно и было, чтобы у меня была семья, подобная твоей, и твоя семья действительно чуть не стала моей, — горько добавил он. — Видишь, Мари, правда часто оказывается неприглядной. Вот я немного и приукрасил ее. Ты была еще совсем малышкой, когда мой старик отдал концы, и не ставила под сомнение все, что я тебе о нем рассказывал.

Взгляд Мари потемнел, она едва сдерживалась, чтобы не расчувствоваться.

— Ты сказал: «Не вмешайся Ивонна Ле Биан». Объясни!

Он пожал плечами:

— Полицейский в тебе не дремлет, Мари. На следующий день, когда она вытащила меня из погреба, два ребра у меня были сломаны. Старик преспокойно спал в углу. Она отвела меня к Переку, который сделал мне перевязку, и заставила поклясться, что я никогда и словом не обмолвлюсь о случившемся ночью на берегу.

— В обмен на что? На золото?

Желваки на скулах задвигались.

— Нет, в обмен на Анну. Ей только что исполнилось три года. Ивонна пригрозила, что выдаст отца властям, лишит родительских прав, меня отошлют в исправительную колонию, а Анну — в приют, и я никогда больше не увижу сестренку. И тогда я поклялся.

Сквозь полузакрытые веки он видел, как взволнована Мари, и понял, что его рассказ достиг цели.

Мари действительно была тронута, но не сложила оружие.

— Надо было довериться мне с самого начала. Я бы все поняла.

— Ты уверена? Я — не очень. Для тебя я был героем, рыцарем без страха и упрека. Но уж никак не сотни раз битым мальчуганом, который выжил только благодаря любви к морю. Ты слишком цельная натура, Мари. Для тебя существуют только добрые и злые люди, а между этими двумя полюсами — никого.