Поведение Ано сразу же изменилось.

– Могу хорошо это понять, мадемуазель, – сказал он. – Постараюсь добиться, чтобы печати сломали. От них нет никакой пользы, так как комнаты опечатали, когда было выдвинуто обвинение и спустя десять дней после смерти мадам Харлоу. – Он повернулся к Джиму: – Во Франции узы бюрократизма не менее крепки, чем в Англии. Но мой вопрос не зависит от облика комнат. – Ано снова обратился к Бетти: – Мадам Харлоу была инвалидом и нуждалась в постоянном присмотре. Почему же сиделка не спала в смежной комнате, а там, где могла не услышать ни крика, ни внезапного вызова?

Бетти задумалась. Ответить на этот вопрос было нелегко. Она склонилась вперед, тщательно подбирая слова.

– Чтобы разобраться в этом, мосье, вам нужно понять, что собой представляла моя тетя, и поставить себя на ее место. Да, она была инвалидом и в течение трех лет не выходила дальше сада – только раз в год ездила в своем седане в Монте-Карло. Но тетя не желала признавать себя беспомощной. Она была борцом и не сомневалась, что поправится, а постоянное присутствие сиделки в униформе расстраивало ее, внушая мысль, будто ей осталось жить считаные дни. – Бетти сделала паузу. – Конечно, во время тяжелых обострений сиделка перебиралась поближе к тете – я сама отдавала распоряжение. Но как только мадам становилось лучше, сиделке приходилось переселяться назад.

Искренность этого монолога помогла Джиму представить себе покойную, почувствовать ее несгибаемую волю к жизни. Она не хотела видеть рядом с собой атрибуты ее болезни и спала одна в своей комнате. Джим понимал это и верил каждому слову Бетти. Но его беспокоило то, что девушка была не до конца откровенной. Она разразилась потоком фраз после колебания, и голос ее звучал не слишком уверенно. Он посмотрел на Ано, который сидел неподвижно, устремив взгляд на Бетти и словно ожидая, что она раскроет маленькую, но постыдную семейную тайну, каковые, по словам Хэзлитта и самого Ано, всегда скрываются за дикими обвинениями вроде выдвинутых Ваберским. Размышления Джима внезапно прервал страстный возглас девушки:

– Почему вы так смотрите на меня, мосье Ано? – Глаза Бетти сверкнули на бледном лице, а губы дрогнули. – Вы не верите мне?

Ано протестующе поднял руки и откинулся назад. Его взгляд и поза перестали быть настороженными.

– Прошу прощения, мадемуазель, – виновато произнес он. – Я верю вам. Просто я слушал, так сказать, в оба уха, чтобы больше не тревожить вас моими вопросами. Мне следовало помнить, что последние дни вы испытывали сильное напряжение. Прошу прощения за мои манеры.

Шквал страсти пролетел мимо. Бетти прислонилась головой к оконной раме.

– Вы очень тактичны, мосье Ано, – отозвалась она. – Это я должна просить прощения. Я вела себя, как истеричная школьница. У вас еще вопросы?

– Да, – ответил Ано. – Нам лучше как можно скорее покончить с ними. Вернемся к ночи с двадцать седьмого на двадцать восьмое число. В тот вечер состояние здоровья мадам было обычным – не лучше и не хуже?

– Может быть, немного лучше.

– Поэтому вы без колебаний отправились на танцы к вашим друзьям?

Джим вздрогнул. Значит, Бетти уходила из дому в ту роковую ночь! Это было еще одно очко в ее пользу.

– На танцы? – воскликнул он.

Ано поднял руку.

– Пожалуйста, мосье Фробишер, позвольте ответить мадемуазель.

– Без всяких колебаний, – подтвердила Бетти. – Жизнь в доме должна была протекать абсолютно нормально. Хотя она никогда не признавала, что опасна больна, но, по-моему, в глубине души подозревала это, и ее не следовало тревожить.