|
И опять никто не ответил. Дэвид в сердцах опустил трубку на рычаг и стал смотреть через мутное стекло телефонной будки на прохожих, спешивших по делам в это хмурое утро, на грязных голубей, порхавших у подножия Нельсоновой колонны. Как ни глупо, ему было страшно выходить из будки, словно та стала для него убежищем. «Нужно пойти к Саре, – подумал он потом. – Им известно, где я живу, они поедут туда, но я обязан попробовать». Это было против правил, но следовало предпринять хоть что-нибудь – он оказался предоставлен сам себе. Дэвид набрал свой домашний номер. Домработница, вспомнил он, не приходит по пятницам, Сара будет одна. Он велит ей немедленно уходить и назначит встречу в городе. Но и в этот раз гудки шли и шли, а ответа не было. При мысли о том, что ее уже могли арестовать, ноги подкосились, пришлось прислониться к холодной, сырой стене будки. Он сказал себе, что жена просто могла пойти в магазин – раз в день она обычно делает вылазку. Нужно добраться до нее. Да, это опасно, полиция может следить за домом, но он обязан. Дэвид снова набрал номер, и снова без толку. Он нажал на кнопку «В», чтобы забрать свои пенни, которые могли еще пригодиться, и вышел из будки. И впервые заметил, как холодно на улице. Дэвид направился к станции метро и с облегчением выдохнул, только когда растворился в безликом мире подземки.
Хотя Дэвид ездил в метро на работу ежедневно, прошли годы с тех пор, как он пользовался им в середине рабочего дня. В последний раз это случилось, когда погиб Чарли. Тогда тоже была зима – валил густой снег, и поезда задерживались. По пути ему стало плохо, подходя к дому, он поскользнулся на дорожке, упал и никак не мог подняться – руки и ноги отказались повиноваться. Сара увидела это и поспешила на помощь, оставив наконец бездыханное тело Чарли. На соседнем сиденье лежал номер «Таймс». Дэвид взял газету. На первой странице был репортаж о встрече Гиммлера с его восточноевропейскими союзниками: немец стоял среди лидеров Словакии, Румынии, Хорватии и Болгарии. Одним из них был крупный толстый мужчина с мясистым лицом и обращенными вниз уголками губ, в воротничке священника. Наверняка это Тисо, премьер-министр Словакии, о котором рассказывала Наталия. Наталия, которая влекла его. Кэрол, ничего не шевельнувшая внутри. Сара, его жена. Что станется теперь с ними? Дэвид закрыл лицо руками. «Не думай, – одернул он себя. – Постарайся мыслить трезво и ясно». Взгляд упал на зажатый между колен портфель. Он захватил его инстинктивно. Едва он воспользуется им снова; ему больше не суждено бывать в министерстве, становиться частью однообразной толпы клерков в котелках. Дэвид вышел на станции «Кентон». Идя домой, он оглядывался в поисках чего-нибудь необычного, боялся услышать звук догоняющих шагов и напрягался, готовый перейти на бег. Вспомнилось, как однажды его отец, после большого уголовного процесса, сказал: «не понимаю, как может человек выбрать для себя судьбу преступника, жить в постоянном страхе перед рукой полицейского, опускающейся на плечо». Теперь Дэвид понял как: он сам стал преступником. Дом и вся улица в это зимнее утро казались спокойными. Дэвид осторожно вошел, оставив парадную дверь приоткрытой на случай, если внутри полицейские и ему придется развернуться и побежать. Но в доме было тихо, только часы на кухне ровно тикали. Будь Сара дома, она услышала бы его и вышла, но ничего не произошло. Дэвид переходил из комнаты в комнату, каждый раз страшась того, что может увидеть за открытой им дверью, но везде царили покой и порядок. Бросился в глаза телефонный справочник: вынутый из корзины, он лежал на столе, рядом с маминой вазой. Дэвид запер входную дверь, сел в гостиной и стал ждать возвращения Сары, глядя на улицу из окна. Он понимал, что это безумие, что полиция может нагрянуть в любой момент. Но не мог бросить Сару, только не в это время. |
