Он отвернулся, уставший, до глубины души угнетенный провалом. Гесслер в посольстве напоминал бледную тень себя самого: Гюнтер часто заставал его сидящим, безнадежно вглядывающимся в пустоту. После событий минувшей недели впасть в такое состояние было немудрено. Пять дней, пять дней прошло с момента похищения этого чокнутого Манкастера из психушки, а у них пока не было ничего. Ни одна ниточка ни к чему не привела.

В понедельник, когда пришло сообщение о пропаже Манкастера, Гесслер вел себя совсем иначе: орал и блажил в приступе гнева и паники. А вот Гюнтер оставался спокойным. Такое отстраненное спокойствие часто снисходило на него во время кризиса, хотя при этом посасывало под ложечкой, точно он был в лифте, безостановочно едущем вниз.

– Теперь это уже охота, а не расследование, – сказал Гесслер, поостыв. – Эх, если бы мы взяли Манкастера раньше! Но это не моя вина, тут уж увольте!

– Теперь самое важное – найти его, герр штандартенфюрер.

Гесслер сердито зыркнул на него:

– Вину непременно свалят на меня, и на вас тоже. Если он ускользнет, нас расстреляют. В случае провала Берлину потребуются козлы отпущения.

«Скорее уж нас пошлют на какой-нибудь опасный участок Восточного фронта», – подумал Гюнтер. Собственно говоря, он к этому и стремился – достойно положить конец своей одинокой жизни, хотя что-то в нем сопротивлялось этой идее прямо сейчас. Он хотел, очень сильно хотел разыскать Манкастера и выполнить задание.

– Если мы хотим найти Манкастера и тех, кто его похитил, – сказал он, – нам придется по полной задействовать особую службу. Нужно дать им арестовать всех членов шпионской сети в государственных учреждениях.

– Знаю. Я говорил с Берлином. – Нотка жалости к себе в голосе, потом резкий взгляд. – Пришлось рассказать и о бардаке в доме Фицджеральда.

– Да, – отозвался Гюнтер. В субботу вечером ему сообщили, что переодетый в штатское эсэсовец проник со взломом в старое бомбоубежище и долгие часы наблюдал за домом в бинокль. Поскольку никто не входил и не выходил, а с наступлением темноты нигде не загорелся свет, агент понял, что внутри никого нет. Затем подъехала полицейская машина, несколько человек вошли в дом, затем обошли его вокруг. Эсэсовец перебежал через маленький парк и постучал в дверь. Открыл сердитый полицейский. За спиной у него лежал другой – мертвый. Сара Фицджеральд исчезла – видимо, еще до того, как агент занял свой пост.

– Вчера я несколько часов провисел на телефоне, – сказал Гесслер. – Никак не мог связаться с нужными людьми – ни до кого не дозвонишься, все начальники на совещаниях. Там происходит что-то важное. Но ничего не поделаешь. Зря потраченное время. – Штандартенфюрер распрямился в кресле. – Нам дали подтверждение, что отныне мы самым тесным образом сотрудничаем с британской особой службой. Я не знаю, какой информацией обладает Манкастер, есть только туманные намеки, но если английская полиция его возьмет… – Он пожал плечами. – Тогда пусть Берлин решает вопрос с Бивербруком. И забудьте о моем приказе избавиться от Сайма, если тот прознает что-то от Манкастера. Как я сказал, самое тесное сотрудничество. Отделение попросили бросить главные силы на поиски Манкастера. Охота в масштабах страны. Вы с Саймом отрабатываете линию Фицджеральда. Дебба, Хабболда и Беннет сегодня арестовали и доставили сюда. Вы с Саймом допросите их, а затем проверите всех, кто связан с Фицджеральдом и Драксом. Всех.

Гесслер помолчал, потом продолжил с тихой яростью:

– Они хитры, наши противники. Большевики и евреи. Мы всегда это знали, знали, какой трудной будет борьба. – Он покачал головой. – Сегодня намечалась перевозка евреев на остров Уайт, но из-за этого проклятого смога ее пришлось перенести.