– Мы ведь дружили, Най, – сказал он.

– Это моя ошибка. И это было давно.

Бивербрук развел руками:

– Евреев выпустят из лагерей. Я уже заявил об этом публично. Мне с самого начала не хотелось отправлять их туда.

– Им возвратят все их дома и имущество, – настоял Черчилль. – Всех сторонников Мосли, а заодно ваших, въехавших в их жилища, следует выставить вон.

– Это будет непросто…

– Выставить вон! – пророкотал Черчилль. – Всю их чертову шайку!

– Ну хорошо. И я обещал, что сниму Мосли с должности министра внутренних дел. В доказательство нашей доброй воли.

– Но уйдет ли Мосли тихо? – спросил Эттли. До того он говорил мало, попыхивая трубочкой, но внимательно следил за происходящим. – Его сторонники недовольны освобождением евреев. Очень хорошо, что вы передали лагеря под контроль армии. Вспомогательная полиция могла бы ослушаться приказа.

– Я распущу окси. – Бивербрук возвысил голос. – Но если они и люди Мосли воспротивятся переменам в правительстве, вам потребуются старая полиция, армия, силы охраны правопорядка. Вы полагаете, что они станут вам подчиняться, если меня и моих сторонников не будет? Мы управляли этой страной двенадцать лет. Половина ваших людей – социалисты, вы дрались с военными и полицейскими на улицах. Что, если правоохранительные органы вас не поддержат? Вы намерены вооружить красных и повести их в бой? Заводских рабочих и шахтеров?

– Они уже сражаются, – спокойно парировал Бивен.

Эттли кивнул. Черчилль посмотрел на Бивербрука.

– Когда вы уйдете, все разумные люди сообразят, что дни авторитарного правительства сочтены, и попрыгают из вашего вагона в наш, чтобы сохранить свои шкуры. Это уже происходит. – Черчилль склонился над столом. – А с теми, кто этого не сделает, с фанатиками, чернорубашечниками Мосли, следует разобраться при помощи силы. Времена переменились, Макс, я всегда знал, что так и будет. Как только что сказал Бивен, вас можно больше не брать в расчет.

– Что будет с Индией? – буркнул Пауэлл и в упор посмотрел на Черчилля. – Вы всю свою жизнь отвергали идею независимости Индии. Называли Ганди полуголым факиром. Но эти люди, ваши люди… – он указал на Эттли и Бивена, – намерены отпустить ее.

– Мы не в состоянии больше удерживать Индию, – проронил Черчилль. – Возможно, я ошибался. В любом случае я проиграл.

Пауэлл сердито смотрел на него через стол.

– Индия – наша, – заявил он своим резким, гнусавым голосом.

Колвилл не удивился бы, если бы Пауэлл, самый ярый националист из всех присутствующих, присоединился к Мосли и его борьбе. Вот с Бивербруком такого точно не произойдет.

– Если я соглашусь уйти, что будет со мной? – спросил старик, чьи жирные губы слегка дрожали. – И с остальными за этим столом?

Черчилль ответил не сразу.

– Если согласитесь уйти с миром, – сказал он наконец, – мы отпустим вас с миром.

– Удалитесь в сельское поместье, – с издевкой добавил Бивен.

– Нет, вам придется покинуть страну, Макс, – заявил Черчилль и махнул рукой. – Быть может, вам удастся вернуться на родину, в Канаду. Не знаю.

– Мои газеты…

– Придется их отдать, – заявил Бивен, повысив голос. – Двое или трое владельцев, навязывающих свое мнение всему народу, – это не свободная пресса. Мы продадим ваши газеты по одной, разным людям.

Бивербрук ощетинился:

– Вы отправляете меня в изгнание, потому что мои сторонники сплотятся вокруг меня, и вы это знаете…

– Нет, – отрезал Эттли. – Потому что вы негодяй. И всегда им были.