Гейдрих начал говорить голосом уверенным и проникновенным.

– Шестнадцать лет назад, – начал он, – в четырнадцатом году, среди лесов, неподалеку отсюда, Германия дала и выиграла великую битву. Россия вторглась на нашу землю, хотела завоевать и уничтожить нас. Но в сражении при Танненберге мы обратили захватчиков вспять. Мы разбили их армию. Немногие уцелевшие русские бежали. Германия потеряла двадцать тысяч солдат, храбрых парней, кости многих из них лежат в этих лесах, в немецкой земле, которую они защищали. Вот как должны поступать храбрые немцы! А до чего докатились мы с вами, камрады?

Гейдрих повел речь о капитуляции немецких социалистов в конце Великой войны, о разрушении союзниками германской экономики, о Депрессии, о трусливых буржуазных партиях и нарастающей марксистской угрозе. На руинах, по его словам, следовало построить новую Германию. Он принял военную стойку, заложив руки за спину, голос его зазвучал более напористо:

– Мы обязаны победить, ибо величие – это судьба Германии: таков урок истории, очевидный для всякого, кто способен понимать. Это наследие, завещанное нам первыми обитателями этих лесов, героическими тевтонскими рыцарями.

«Я провел пять лет, изучая английскую историю, – подумал вдруг Гюнтер. – А как же моя история, история Германии? Не растратил ли я попусту свое время?»

Гейдрих воздел тонкую руку, указывая на построенные перед ним шеренги:

– Но если мы хотим исполнить возложенную на нас миссию, мы должны быть бдительными, помнить о врагах внутри и вовне рейха! Потребуются годы, чтобы сокрушить их, но мы это сделаем. Французы, социалисты, католики с их хозяевами в Риме, коммунисты с их хозяевами в России. И повелители всех их, направляющая длань, враги, здесь и повсюду. Евреи.

Гюнтер много лет не вспоминал про старого еврея, которого видел в переулке. А теперь вспомнил.

Гейдрих умолк. Гюнтер обернулся на Ганса и увидел, что тот смотрит на него. Брат кивнул и улыбнулся. По сигналу коричневорубашечники начали петь, чистые юные голоса зазвенели над озером:

Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды[11].

Слушая, Гюнтер думал: «Теперь я снова могу гордиться тем, что я немец».

Он проснулся и крякнул. Сидя в задумчивости, он не заметил, как задремал. Гюнтер посмотрел на часы – до прихода англичанина оставалось полчаса. Хотелось есть. Он прошел на кухню, сел за маленький стол и подкрепился колбасой и хлебом. Потом вернулся в спальню, достал из чемодана чистую одежду и посмотрел в зеркало на свое оплывшее лицо и выпирающий живот. Он запустил себя с тех пор, как распался его брак. Жена тоже была из семьи полицейского, но все равно не смогла привыкнуть к непостоянному режиму работы Гюнтера. Живя в Англии, она ненавидела ее. А по возвращении в Германию не пришла в восторг от новой работы мужа: выслеживать оставшихся евреев и членов организаций, которые укрывают их.

– Я знаю, что их надо переселить, – сказала она. – Но мне не нравится, что ты охотишься на людей, вынюхиваешь их, словно ищейка.

– Если ты признаешь, что их надо переселить на восток, то как, по-твоему, мы можем это сделать?

– Не знаю. Но я хочу, чтобы ты не говорил об этом при сыне.

Именно тогда Гюнтер понял, что жена не одобряет его. Будто ей было под силу понять, что он делает. Даже в первые годы службы в полиции, охотясь за заурядными ворами и убийцами, он был вынужден проявлять жесткость, особенно под конец существования Веймарской республики. Так же и с евреями – искоренить угрозу, проявляя мягкость, не получится. Во время учебных курсов Гюнтер посещал гетто на востоке и видел, что евреи там именно такие, какими бывают всегда, если они вынуждены жить вместе: вонючие и грязные, подобострастно глядящие на начальников-немцев.