Летом 1930 года Гюнтер вернулся в Германию, с радостью отряхнув английскую сажу со своих подошв. В Берлине он увидел бездомных нищих, женщин и детей, торговавших собой на углах улиц. Направляясь в свою университетскую квартиру, он наблюдал из окна трамвая за коммунистической демонстрацией: люди в шарфах и шапках шли под красным знаменем с серпом и молотом, несли транспаранты с требованием дать им работу и распевали «Интернационал».

Семестр еще не начался, поэтому Гюнтер поехал домой. Во время проезда по Польскому коридору ставни на окнах вагонов снова были закрыты. Он добрался до дома. Садик за низкой оградой, за которым ухаживала мать, выглядел аккуратным как всегда, но сам дом в теплом солнечном свете казался запущенным, нуждающимся в покраске. Мать открыла дверь и обняла его.

– Слава богу, ты вернулся! – воскликнула она.

Отец сидел в любимом кресле у камина, рядом стояла кружка с пивом.

– Привет, сынок, – сказал он.

Бывший здоровяк как-то усох, сгорбился. Гюнтер с матерью сели за стол.

– Как дела? – спросил Гюнтер.

– Неважно, – ответила мать. – Твоему отцу урезали пенсию. На жизнь едва хватает.

– Где Ганс?

– Должен скоро вернуться. – Она улыбнулась. – Его так обрадовал твой приезд.

– У него есть работа?

Отец издал звук, похожий на фырканье.

– О да, – с горечью сказал он. – У Ганса есть работа, да еще какая.

Гюнтер озадаченно посмотрел на родителей. Мать потупила взгляд.

Раздался скрип двери, ведущей на кухню. В комнату вошел Ганс. Он улыбнулся Гюнтеру; белые зубы резко выделялись на загорелом лице. На нем была форма, которую Гюнтер видел на берлинских улицах: коричневая рубашка, черные брюки – идеально отутюженные, с острыми стрелками, – коричневая фуражка, темный галстук, массивные черные сапоги. Первая мысль Гюнтера была о том, как шикарно выглядит Ганс по сравнению с его жалким костюмом. На рукаве у брата красовалась яркая повязка со свастикой.

Тем вечером Ганс повел Гюнтера на собрание. Весной он вступил в Национал-социалистическую партию и в последние два месяца работал на нее в качестве молодежного организатора. Партия ставила задачу завоевать больше голосов на выборах в рейхстаг, которые должны были состояться через несколько недель.

Гюнтер мало знал про нацистов, только то, что это небольшая партия с несколькими местами в парламенте. Он вспомнил слышанные в детстве новости про опереточный путч в Мюнхене: в газетах тогда изображали мужчину с сердитой гримасой и жесткими, как щетка, усами. Наверху, в их старой комнате, Ганс поведал Гюнтеру все, что знал про движение; глаза его светились счастьем.

– Мы теперь на марше, надеемся взять сотню мест в рейхстаге на сентябрьских выборах.

– Сотню? – с недоверием переспросил Гюнтер.

– Да. Люди толпами валят к нам. Буржуазные партии подвели Германию.

– Буржуазные? Ты говоришь прямо как коммунист.

– В Берлине мы сметаем коммунистов с улиц, – серьезно ответил Ганс. – Мы – партия немцев, партия расы, мы для немцев из всех классов.

– Отец, похоже, не одобряет этого. Не удивлюсь, если твоя партия устраивает драки на улицах.

Ганс энергично замотал головой:

– Только чтобы не позволить красным продать нас русским. Когда мы возьмем власть, то вернем порядок. Настоящий порядок. Конечно, это будет непросто, мы знаем. Мы реалисты. Отец думает, что можно взмахнуть волшебной палочкой и вернуть кайзеровские времена, но так не получится. А потом… – Глаза у Ганса загорелись. – Мы сделаем Германию повелительницей Европы. – Его рука опустилась на пухлый том на столе, благоговейно, как у пастора, касающегося Библии.