– Сын мой едет в университет! Поезд промчит тебя через Польский коридор – кусок Германии, украденный у нас в восемнадцатом году. Пока вагоны едут по польской территории, окна закрывают ставнями. По меньшей мере, я подозреваю, что они до сих пор так делают. Надеюсь, что да. – Его оплывшее лицо сделалось серьезным. – Отныне будь осмотрителен, не попадай в плохие компании, не ходи по ночным клубам и тому подобным местам. В Берлине случается немало дурного.

– Я буду осторожен, отец.

– Я знаю. Ты парень серьезный. – Старик снова улыбнулся, на этот раз с грустью. – Будь на твоем месте Ганс, я бы волновался. Не знаю, как он ведет себя там, в Кенигсберге.

Он покачал головой. Гюнтер ничего не ответил. Он всегда знал, что именно он любимчик отца, хотя был уверен, что Ганс превосходит его во многих, слишком многих отношениях.

В Берлине Гюнтер провел три счастливых года. Злачные места он посещал редко, друзьями его по большей части были спокойные, прилежные юноши, подобно ему презиравшие авангардную столичную публику, художников, писак и извращенцев. Однажды, в первую неделю после приезда, он шел из центра в компании однокашников, любуясь достопримечательностями. Бросив взгляд в переулок, Гюнтер заметил странного пожилого человека, который смотрел на него. На старике были длинный черный плащ и ермолка, длинные завитки черных волос спускались на щеки. Он смотрел на Гюнтера боязливо и враждебно.

– Черт возьми, кто это такой? – спросил Гюнтер у друзей, испустив приглушенный смешок.

– Еврей, – ответил один из них тоном, полным презрения.

– Но они ведь не так выглядят. Возьми Штайнера или Рабиновича из нашего класса – они причесываются и одеваются точь-в-точь как мы.

– Те евреи только притворяются! – накинулся на него приятель. – Вообще-то, они выглядят как этот старик, но большинство одеваются и разговаривают как мы, изображают из себя немцев, чтобы мы их не узнали, пока они нас обкрадывают. Ты так ничего и не понял?

Та встреча заронила в душе Гюнтера тревогу: он впервые ощутил смутную, еле различимую угрозу, исходившую от евреев.

Летом 1929-го он уехал на год в Англию, в Оксфорд. Там он все время чувствовал себя одиноким и чужим, находясь в окружении людей, которые казались ему аристократами-декадентами или пытались изображать из себя таковых. Политикой Гюнтер не интересовался, но, как и отец, поддерживал консервативных националистов, мечтавших снова сделать Германию великой, стабильной и упорядоченной. Устав от бесконечной английской слякоти и мороси, он тосковал по чистому, бодрящему воздуху Восточной Пруссии. У Гюнтера не было денег на развлечения и путешествия, и, бывало, он целыми днями не говорил ни с кем – только учился и учился, особенно налегая на английскую историю. Он получал письма от родителей и, реже, от Ганса, который уже тяготился работой клерка, но не мог придумать, чем еще заняться.

Той осенью в Америке произошел биржевой крах. В Британии закрывались предприятия, резко выросла безработица. Гюнтер узнал, что и в Германии дела обстоят так же – краткий расцвет конца двадцатых остался позади, миллионы людей лишились работы. Бездомные рабочие в Берлине платили за право получить место на стуле в продуваемом сквозняками зале, чтобы положить локти на протянутую поперек комнаты веревку и немного поспать. Политики казались бессильными и просто метались без толку, как куры. Ганс писал, что лишился должности в Кенигсберге и вернулся к родителям. Никто не брался сказать, что будет дальше.