– Вы изображаете на картинах свой родной город? – спросил Джефф.

– По большей части Братиславу, столицу Словакии, где я жила, прежде чем переехать сюда.

– А сцены боев? – задал вопрос Дэвид.

– Когда началось вторжение Гитлера в Россию, Словакия тоже отправила своих солдат. Мы стали единственной славянской страной, участвовавшей в нашествии. Правда, контингент был чисто символическим. – Женщина помедлила, потом добавила: – Мой брат воевал на Кавказском фронте. Был тяжело ранен. А позже умер.

– Мне жаль, – сказал Дэвид.

– Ирония судьбы: в тридцатые он был коммунистом. Уехал на время в Россию, полный надежд, но вернулся разочарованным. Россия стала кладбищем для его надежд, а затем и для него самого.

– А вы потом перебрались в Англию.

– Да, спустя несколько лет. И вот я здесь, – отрезала она, закрывая тему.

Проезжая по автостраде, они миновали одно из сельскохозяйственных поселений для безработных. Правительственная пропаганда трубила, что деревня является средоточием английского духа, что людям следует возвращаться к истокам. Дэвид смотрел на убогие каркасные домишки, стоявшие посреди грязи, в окружении загонов для птицы и покосившихся заборов. Похоже на городские огороды, только больше по размеру.

– Возрождаем славное средневековое прошлое, – прокомментировал Джефф со злой иронией.

Люди работали согнувшись – сажали тоненькие деревца. Измученного вида женщина в пальто и накинутом на голову шарфе шла по дорожке между лачугами и несла грязного малыша.

– И так по всей Европе, – сказала Наталия. – Поклонение селу. Суть мечты националистов. Полюбуйтесь ею.

Джефф предложил включить радио, и некоторое время они слушали «Любимое для семей в разлуке» – концерт, составленный по заявкам близких для солдат, несших службу в Индии и Адене, Малайе и Африке. После того как одна мать попросила передать привет сыну в Кении, Джефф попросил Наталию выключить приемник – программа вгоняла его в тоску.

На обед они остановились на старинном постоялом дворе, отремонтированном внутри: покрашенные черным потолочные балки, беленые стены, увешанные медными лошадиными бляхами, щит и скрещенные мечи над камином. В углу бара стоял телевизор, показывали танцоров, исполнявших моррис[12]. В рабочие дни там не было отбоя от разъездных торговцев, но в то воскресенье за столиками сидели лишь несколько пожилых людей, а у стойки торчали какие-то типы, по виду – отставные военные. Дэвид пошел, чтобы принести напитки и заказать еду.

– Беда английского рабочего, – говорил один из пожилых мужчин у бара, – в том, что он, честно говоря, не любит работать. Он чертовски ленив. – Оратор ткнул пальцем в приятеля. – Решение состоит в том, чтобы связать их военной дисциплиной и устраивать сачкам отменную порку перед строем. А еще надо пристрелить нескольких митингующих тред-юнионистов, как летом сделали в Бредфорде.

– Не думаю, что дойдет до публичных порок, Ральф. Бивербрук все-таки слишком мягкотел.

– Для этого теперь есть Мосли. Он заставит бездельников работать как надо, и тогда мы по части промышленности сможем потягаться с немцами и чертовыми янки. – Он расхохотался. – Повторим?

Возвращаясь к своим, Дэвид подумал, что шутка про отстрел тред-юнионистов была расхожей среди адвокатов, приятелей отца. Теперь отстрел действительно происходил, и люди вроде этих старых завсегдатаев бара радовались этому. Они заняли столик у окна, с видом на бурые, прихваченные морозцем поля. Джефф закурил трубку.

– Я снова болтаю о жизни в Кении, – сказал он, виновато хохотнув. – Навожу скуку на бедную Наталию.

Женщина улыбнулась Джеффу, и Дэвид ощутил смутный укол ревности.