Некоторым хотелось чего-нибудь красивого, как в саге, вроде «Они дали пищу орлам», и такие не пожалели бы серебра, но Иллуги настоял на том, о чем все, включая Эйнара, уже сговорились. До сих пор я как-то не понимал, что ядро Обетного Братства существует очень давно, что эти люди выбрали дорогу китов много лет назад.

Когда мы уходили с насквозь продуваемого мыса, Хильд вдруг произнесла:

- Ты потерял друзей. Я сожалею.

После стычки на Кузнечной горе прошло несколько недель, но с тех пор она неохотно заводила разговоры, и потому я удивился и растерянно заморгал, пытаясь найти подобающие слова. Ничего не приходило в голову, и я сказал то, что думал. Это всегда самое лучшее, как утверждал Иллуги, хотя мой короткий жизненный опыт учил меня обратному.

- Я думал о том, найдется ли кому оплакать Скапти, кроме нас, - сказал я. - Если у него и было имя, имя, не прозвище, я никогда не слышал, чтобы его произносили.

Она кивнула, прижимая к себе - как всегда - сломанное римское копье, и грустно согласилась:

- Тяжело терять друзей.

Я вздохнул, помедлил и выпалил:

- Кому и знать, как не тебе. Ты потеряла мать и всех своих друзей. Ты никогда не сможешь вернуться в деревню, где родилась. Хотя, думаю, что ты этого и не хочешь, учитывая, что они собирались сделать.

Молчание. Я уже решил, что зашел слишком далеко, но она кивнула, лицо ее ничего не выражало. Мы шли к дороге, которая вела к окутанным дымом деревянным постройкам на окраине города.

Я слышал, как позади Гуннар Рыжий и остальные пьют за камень, за здравие резчика и его помощников, за погибших, как и полагалось. Ольга шагала впереди, крепкая и нескладная, рядом с высоким худощавым Иллуги, и кивала в ответ его словам. Русоволосые дети носились вокруг и смеялись под весенним солнцем, как новорожденные ягнята. Смерть отца, которого они почти не знали, не произвела на них впечатления.

- Когда у меня была первая кровь, - внезапно сказала Хильд, - мать рассказала мне тайну, которую поведала ей ее мать. Потом она отдала меня жене дубильщика. Вскоре после того она принесла себя в жертву Кузнечной горе, как сделала и моя бабка, потому что так заведено. Люди Коксальми неплохие, но они верят в силу кузнецов. Эту деревню выбрали давным-давно как место, где произойдет нечто великое, в знак того, что старые боги живут вечно.

- Ваны, ты хочешь сказать?

- Еще старше.

Она замолчала, и я увидел, что костяшки ее пальцев на древке побелели. Я попытался утешить Хильд.

- Но теперь ты в безопасности. Ты встретилась с проклятием кузницы, и тебе стало лучше.

- Лучше?

Смущенный, я бессмысленно помахал рукой.

- Когда мы увидели тебя впервые, ты была... больна. А теперь выглядишь хорошо. Спокойнее. Я рад этому.

Мы немного прошли в молчании, потом она повернулась и взяла меня за руку.

- Я тебе нравлюсь, Орм?

Я почувствовал, что заливаюсь румянцем, споткнулся - и увидел в ее глазах странную грусть. Я в замешательстве остановился, будучи не в состоянии сказать что-либо.

Она придвинулась ко мне. Я ощутил поцелуй на щеке, словно прикосновение крыла бабочки, а потом она отодвинулась.

- Ты добрый. Но пойми правильно. Не пытайся... любить меня. Иначе умрешь.

Ее взгляд был пронзителен, как наконечник копья, некогда украшавший римское древко, которое она неистово сжимала обеими руками, и на миг мне показалось, что она хочет кольнуть меня утолщенным концом. Потом она круто, так, что взметнулись юбки, повернулась и пустилась по дороге. Когда она прошла мимо Иллуги Годи и Ольги, те оглянулись на меня, оба уверенные, что я чем-то ее оскорбил.

Вскоре мы приблизились к городским воротам, Ольга взяла у Иллуги кошель с долей Колченога и ушла вместе с детьми. Иллуги Годи подошел ко мне и, махнув в сторону, откуда доносились негромкие возгласы, - это Нос Мешком сочинял стихи для хорошей саги в честь погибших на Кузнечной горе, - спросил:

- Не следует ли и тебе отправиться туда?

- Мне поручили присматривать за Хильд, - уныло ответил я.