|
.. Лежу под Брянском в окопе. Мокрый, вши поясницу грызут, патроны на счет, котелок языком полирован. Вы-то моложе, вам не пришлось... В окопе многое передумаешь. Вспомню, бывало, первые дни работы, вспомню, как ходил по лесам. Есть, думаю, Алексей, за что лежать тебе в этом окопе... Ну, а на запад пошли, совсем веселей на душе. До самой границы невредимым протопал. А там угораздило. Без крыла вот вернулся. А ничего, живу, как все... Да, перо со мной всю дорогу. — Рассказчик улыбнулся, заправил рукав пиджака под ремень. — Хирург у нас в госпитале был. Очень интересовался. Сядет на койку: «А ну покажи, — говорит. — Неужели всю войну протаскал? — засмеется. — Ты, говорит, хороший чудак, Алексей». А как начну про Мещеру рассказывать, присядет на койку, очки протирает. «Приеду, говорит, в гости. Вот как закончим, так сразу и жди...» — Тракторист тушит сапогом окурок, ждет, что я скажу.
— Мудрый у тебя отец, Алексей. Жив он? — Схоронил... Медленно приближается дощатая пристань. Пахнет талой землей и мокрыми сетями. Скипидаром пахнут штабеля желтых досок на берегу. К пристани бежит мальчик с белой собакой. Он кричит: «Папа-а!» — и, как саблей, машет зеленым прутом. Тракторист скинул в песок свою ношу. — Да вот что, писать будете, если можно, уж без фамилии. Я ведь член партии. Засмеют, суеверие, скажут, разводишь... Да, это мой. Ванюшкой зовут... Отец и сын продели в колесо ивовый прут и вдвоем понесли в гору. Остаток пути мы говорили с капитаном о человеческой мудрости, придумавшей «журавлиные перья», «цветущий папоротник» и много другого для постижения красоты жизни. — Да что говорить, — сказал капитан, разглядывая в бинокль очередной остров. — Я ведь тоже в окопе лежал. Надо человеку и знать, и любить, и беречь свою землю. Тогда и умереть за нее легче, и жить на ней бешено хочется... На пристани Копаново нас ожидала моторная лодка из заповедника. Мы обнялись с парнем в мокром плаще. — Вовремя. Как раз полный разлив... Море воды в вечерней тишине стало стеклянным. Красное солнце раскаленным кругом опускается в воду. Золотистый луч, как взмах руки на прощание, светит в фиолетовой дымке. С затопленных дубов и берез шумно и тяжело улетают тетерева. По-прежнему гусиные стаи и справа и слева. В этих местах проходит древняя птичья дорога. Тут птицы садятся передохнуть, покормиться. Тридцать километров плывем по разливу. Где-то в лесу мещерская речка Пра впадает в Оку. Но сейчас русло определишь только по приметным деревьям. Ныряем в затопленный лес. Веслами и руками толкаемся от дубов и берез. В воде — пожар от зари. Поднимаем весла и замираем. — Ну, как? — шепчет наш провожатый. Молчим. В черных дубах показалась луна. Она такая же красная, круглая и большая, как солнце сорок минут назад. Минут сорок плывем то просекой, то полянами, то едва продираемся в зарослях. На крошечном островке видим: сидят две вороны. Нехотя поднялись. Но это не островок. Это плавает молодой погибший лосенок. Вода настигла его в низине, и хотя спасительный остров был уже на виду, лосенок, как видно, потерял силы. Такая же участь постигла двух кабанов... От этих неожиданных встреч становится жутковато. — Ву-ву-ву-ву-уу!.. — кричит сова и темным шаром проносится над водой. Лодка шуршит алюминиевым дном по траве. Маленький остров в лесу. Липовая гора. Пахнет дымом, сырыми прошлогодними листьями. Пока таскаем мешки, луна из красного пятака превращается в золотую монету. Вдоль тропинки к темному одинокому дому загораются желтые огоньки. Это ива при лунном свете зажгла фонари крупных пушистых цветов…
ЗАЯЧЬИ ОСТРОВА
Все знают стихи о старом Мазае. В детстве мы верили: Мазай до сих пор живет где-то «в болотистом низменном крае». |
