Генрихом овладела такая безысходная тоска, что он сам не заметил, как ноги повернули к дому Карлы Майселвиц. Мальчику невероятно захотелось увидеть Альбину. «Может, она хоть сейчас сжалится надо мной, заметив мое расстройство, — думал Генрих. — Но даже если она и не сжалится, то я только посмотрю на нее и мне сразу станет легче. Я уверен, что станет».

— Простите, пожалуйста, — сказал Генрих, когда старуха отворила дверь и выставила в щель свой длинный, безобразный нос. — Меня зовут Генрих Шпиц. Могу ли я увидеть Альбину?

— Ишь, чего захотел! — буркнула старуха. — Проваливай! Не про таких, как ты, она.

Лицо Генриха сделалось еще печальней, чем было, он вздохнул, отвернулся от двери. Но, видимо, в старухе, хоть она и была ведьмой, осталось что-то человеческое, потому что, заметив опущенные под тяжестью печали плечи мальчика, его совершенно унылый вид, она сжалилась и бросила вдогонку:

— Нет Альбины. К отцу уехала. Теперь уж не скоро появится она в Регенсдорфе.

Эти слова, впрочем, утешили бедного Генриха еще меньше. Если до этого он имел надежду встретить ее на улице, в месте, где она обычно гуляла, то теперь он лишился и этого. «А другой такой, как Альбина, во всем мире не найти, — подумал Генрих. — И значит, придется мне всю жизнь провести в одиночестве. Как жаль, что я не успел объясниться и доказать, что подлый Клаус все про меня наврал! Верно люди говорят: одна беда не ходит. Вначале исчезли древнерожденные, а потом и Альбина».

Вечером Генрих, печальный, уселся у окна и просидел так до трех часов ночи. На площади Святого Якуба не появилось ни одного древнерожденного, только мелькнули зыбкими тенями два или три испуганных призрака.

— Приветик! — вдруг услышал он знакомый голос.

Обернувшись, Генрих увидел глюмов. Мохнатые малыши бесшумно вошли в комнату. Бурунькис внимательно смотрел на Генриха, а Капунькис сосредоточенно разглядывал небольшую картину на стене, где было изображено штормовое море и терпящий бедствие корабль.

Бурунькис толкнул братца и зашептал:

— Скажи «здравствуй!», невежа.

Капунькис вздрогнул, будто очнулся, посмотрел на Генриха и кивнул.

— Привет… А это что такое? — он указал на картину.

— Рисунок. Ты что, никогда не видел картин? — удивился Генрих.

— Может, и видел, только не обращал внимания, — ответил глюм. — Ты, что ли, нарисовал?

— Нет, конечно, я ведь не художник, — сказал Генрих. — Нравится?

— Красиво, — вздохнул Капунькис. — И чем это нарисовано?

— Ну, красками, кисточкой, — пояснил Генрих — Художники могут чем угодно рисовать. Карандашами, например, или углями…

— Я гоже хочу рисовать, — задумчиво произнес Капунькис.

— Ой, держите меня, а то упаду! — прыснул Бурунькис. — Тоже мне, художник выискался! Сейчас ка-ак тресну по лбу, так ты у меня скультором станешь!

— Не скультором, а скульптором, — поправил мохнатого малыша Генрих.