– Он хочет на дипломатическую стезю выйти, вот пущай на казаках тренируется, как можно прийти к определенным соглашениям. Что там время? – я посмотрел на часы. – Так, сейчас рубаху сменить, дабы потом не смердеть, и пора уже включаться в работу, а то министры решат, что я не приду к ним, да еще разбегутся по своим норам, – я вздохнул и направился к двери. Интересно, настанет ли то время, когда я смогу, наконец, как следует отдохнуть?

Глава 8

– Никита Федорович, погоди, куды ты разогнался, пень старый? – князь Волконский остановился и обернулся, поджидая догоняющего его Радищева. – Ох, насилу угнался. И чего это ты так понесся, словно тебя кнутом подгоняет кто.

– Да задумался чего-то, Афанасий Прокофьевич, – Волконский переложил папку из одной руки в другую и провел ладонью по своим коротким волосам, которые сейчас стригли, глядя на государя, чья прическа из месяца в месяц становилась все короче и короче, практически все, от мала до велика. – Иной раз смотрю на государя и думаю, круто берется Петр Алексеевич, а потом как вспомню деда его, так и сразу же мысли энти глупые свисть из головы. По сравнению с дедом, государь зело мягок, все сперва уговорами пытается добиться своего, токмо когда совсем не понимают людишки глупые, кулаком по столу бьет…

– Ну да, уж дед-то руки об столешницы не разбивал, он сразу по мордасам, да лбом об ту же столешницу… Энто ежели нужный ему человек заупрямился, ну а ежели не совсем нужный, то топориком мог приласкать, до чего дотянется: борода ли, шея ли, все едино, упокой Господь душу его грешную, – Волконский с Радищевым переглянулись. Оба они были сподвижниками начинаний Петра Первого, но все равно вздрогнули, вспомнив монарха в плохом расположении духа. – Ничего, глядишь, не понадобится государю так лютовать.

– Боюсь, как бы до заговора какого не дошло, – покачал головой Волконский.

– На то Ушаков у государя имеется, чтобы заговоры раскрывать, – махнул рукой Радищев. – А ты, Никита Федорович, никак про законы об обязанности службы и о земле обдумываешь?

– Даже более, о земле. Не знамо потому как к чему это привесть может.

Проект закона о земле государь представил Кабинету министров только что, велев сгладить все острые углы и приступить к реализации как можно скорее. И вроде бы ничего такого в этом законе не было, что могло к волнениям каким привести, вот только Волконский, да и не только он, почему-то ожидал, что это только начало, и что за этим законом пойдут другие, вроде бы такие же незаметные, но которые в итоге существенно изменят всю жизнь Российской империи. Но пока что в законе говорилось, что вся земля, принадлежащая помещикам ли, али промышленникам, али купцам, да хоть крестьянину, коий случайно в земле клад откопал и сумел выкупиться у барина, да землицы прикупить, делиться должна будет на две части. Части эти будут неравными: тридцать частей оной войдут в неотделимую собственность, кою нельзя будет ни продать, ни в карты проиграть, и каким-то образом от нее избавиться, и уплата налогов за эту часть будет всегда идти в полном объеме и без послаблений. В общем, если обзавелся землицей, то будь добр ее холить и лелеять, потому как никуда ты от нее не денешься, и она может стать как первейшим твоим богатством, так и похоронить тебя, бросив предварительно в долговую яму. Землю эту можно было продать только государству, но в этом случае уже никогда ни тебе, ни твоим ближайшим потомкам землицей не владеть. Другие семьдесят частей могут стать отчуждаемыми. То есть, владелец имеет право делать с ними что угодно, хоть вообще ничего не делать, но сорок частей этой земли обязаны быть предоставлены крестьянской общине, а они уже сами поделят как им видится наделы.