Нет, насколько я знаю, у нее ни одной родной души не было на свете. Да и откуда, если она тридцать лет прожила в одном доме с Десмондом? Пойми, Марки, он был настоящим тираном. Он бы не потерпел, чтобы даже его прислуга тратила время на кого-то, кроме него.

Марк задумчиво потер переносицу.

Странно. Он ведь знал о твоей привязанности к брату и терпел ее, верно?

Вирджиния тяжело вздохнула, так тяжело, словно у нее сердце готово было разорваться.

Верно, но не совсем. Он действительно знал, что я на все готова ради Джеррика, и сделал меня заложницей этого чувства. Поставил условие, чтобы я посещала его не чаще раза в месяц. В противном случае угрожал прекратить платить за санаторий. Мне пришлось покориться, потому что он следил за мной. Однажды, когда я тайком отправилась навестить малыша раньше положенного времени, он устроил страшный скандал. Снова ударил меня. И сказал, что, если я буду продолжать «своевольничать», он вышвырнет меня на улицу без единого цента. Лайонел Десмонд не выносил, когда кто-то был привязан к кому-то другому, а не к нему. Просто не выносил. Не знаю, может, у него и с Крис такие отношения сложились из-за того, что девочка обожала мать. Она однажды рассказывала мне о ней. Ты бы слышал, сколько в ее голосе было тоски и муки, когда она сказала: «Вот так я в шесть лет осталась сиротой». Представляешь, какой ужас, Марки? Шестилетний ребенок считает себя сиротой при живом отце!

Выходит, Кристин не приняла тебя как врага? — спросил Марк. — Раз делилась с тобой такими подробностями?

Поначалу нет. Впрочем, и потом… Ну, как бы тебе это объяснить? Даже не знаю. Ее поведение изменилось после того случая, ну, когда я в первый раз узнала, что Лайонел мне изменяет. Она стала относиться ко мне с жалостью и с легким оттенком презрения. Смотрела так, словно хотела сказать: «Почему ты терпишь? Где твоя гордость? Почему не отомстишь за себя?» Однажды даже откровенно спросила: «Джин, какого черта ты не наставишь рога старому козлу?».

И что же ты ответила? — поинтересовался Марк.

А что я могла ответить? Ведь никто не был в курсе моих обстоятельств. Про Джерри, я имею в виду. Я не могла и не хотела рассказывать о нем каждому встречному-поперечному. Довольно и того, что Десмонд знал и пользовался своим знанием. Он был очень дурным человеком, Марки. И неудивительно, что закончил свою жизнь именно так. Он заслужил свой конец целиком и полностью. Впрочем, — перебила себя Вирджиния, — я говорила об Эдвине. Так вот, я всегда недоумевала, что же привязывало ее к мужу так крепко. Ему ведь нередко случалось оскорблять ее и словом, и делом, но ее это не смущало. И ты не поверишь, но ей многое сходило с рук. Такое, что не сошло бы обычной прислуге. Помню, однажды, когда он дал ей пощечину, она ответила тем же. Я как раз проходила мимо по коридору, так глазам своим едва поверила, не сдержалась и ахнула. Лайонел повернулся, смерил меня таким взглядом, словно готов был убить, медленно подошел к двери и закрыл перед моим носом. Ни слова не говоря. А на щеке его пылал отпечаток руки Эдвины. Можешь себе представить?

Едва ли. — Марк задумчиво взглянул на молодую женщину, потом снова на экран, перечитал заново ее последние слова, помотал головой и написал: — Почему ты никому не рассказывала об этом?

Да меня, собственно, никто и не спрашивал, — ответила она. — Меня вообще практически ни о чем не спрашивали. Я же не могу говорить, разве ты не заметил? В больнице ведь такое удобство, как компьютер, не предусмотрено. А писать записки дело хлопотное и времени требует большого. Врачи еще проявляли какое-то терпение, а вот твои коллеги, увы… Так что только мистер Бернштейн начал задавать мне вопросы.