– Так примените свои способности, чтобы закончить эту войну! Уж это‑то никак не будет стыдным. Если вы…

Их прервало возвращение танцоров, походивших в этот момент на птиц, рассаживающихся по насестам. Они чирикали и щебетали, продолжая разговор, который, похоже, не имел начала и не грозил когда‑нибудь кончиться.

– …все труднее и труднее относиться серьезно.

– Да никто уже, милочка, серьезно и не относится. Во всяком случае, никто из тех, кто хоть что‑нибудь значит.

– А как тебе слухи об этом наследнике престола? Интересно, кто это их распускает?

– Да никто их не распускает, они зарождаются сами по себе, как мыши в грязном белье. Будь тут какой‑нибудь заговор, кто‑нибудь из нашего круга непременно бы это знал.

– А может, он и знает, да только не говорит, – возразила фата Элспет, многозначительно скосившись на Алкиону.

– Ради всего святого, Элспет.

– Твой, э‑э, друг, – заговорил лорд Веньянса, словно забыв, что Вилл стоит рядом, – считает, что нам бы следовало использовать все свои возможности, дабы закончить войну.

– Никто не может исцелить от всех несчастий и бед мира, – сказала Мизерикордия. – Каждый из нас, да и любой другой, располагает лишь ограниченным запасом сил, времени и денег, да и попросту сострадания. Один лишь царь мог бы исцелить все и сразу – и молитесь Семерым, чтобы он никогда не вернулся и не сделал такую попытку!

– Но ведь все только и мечтают о возвращении царя, – вмешался ошарашенный Вилл.

– И все они идиоты. Ну какой, скажите мне, смысл вкладывать всю имеющуюся власть в руки личности, чьи моральные принципы и компетенция вызывают большие сомнения, чьи пристрастия весьма своеобразны, а темперамент никому не известен, лишь потому, что его отец был царем? Никакого, абсолютно никакого.

– Во всяком случае, он мог бы закончить войну.

– Да, но какой ценой? В представительной демократии, даже такой бездарной и коррумпированной, как наша, обеспечено участие всех социальных групп, и все они худо‑бедно защищены. Неужели хоть кто‑нибудь искренне верит, что какой‑то там царь будет понимать интересы и нужды венчурного предпринимателя, кобольда или просто мелкого бизнесмена столь же хорошо, как они сами? Кошмары и жестокости тирании чаще коренятся в непонимании, чем в чьей‑то там злокозненности. А если ты думаешь, что монархия менее склонна к зарубежным авантюрам, чем демократия, я бы тебе посоветовал перечитать Геродота.

– Тут хотя бы тот плюс, что одну личность можно призвать к ответу.

– Нет, одну личность можно убить, а отвечать все равно придется обществу.

– Да, но…

– Мы уходим, – решительно поднялась Алкиона, уже минуты две хмуро смотревшая на сцену.

– Уже? – удивилась фата Мизерекордия. – Ты уверена? А ведь если Нанше на тебя брызнет, это точно к удаче.

У выхода из зала краснокожий черт с коротенькими рожками и в смокинге чуть поклонился Алкионе и спросил:

– Мадам не понравилось наше представление?

– Понравилось, вполне понравилось, но мне хотелось бы что‑нибудь более… гнусное. Отвратительное? Нет, гнусное, с'est le seul mot just [62].

– A‑a‑a, высокородная светская леди желает что‑нибудь низкое и противное. – Он задумчиво подергал себя за козлиную бородку.