|
— Ну что же, попробую… Заранее извиняюсь, если что не так, давненько до гитары руки не доходили. Взял инструмент, попробовал звучание. Чуть поморщился, покрутил колки — еле заметными движениями. Вздохнул тяжело — что, мол, поделаешь. И запел. Потом он попробовал передать гитару дальше, но ему не позволили. Попросили спеть еще. И еще. И еще раз. Здесь умели ценить хорошую песню и хорошего певца. Олег пел хорошо. Наверняка музыка могла быть и более изысканной, гитара могла попасть к музыканту повыше классом. На это никто не обращал внимания. Олег пел старинные песни. «Музыка моя, слова народные», — добавлял он в таком случае. Этих слов раньше никто не слышал, хотя знатоки народных песен здесь были. Пел песни поновее — можно было догадаться, какие события в них упоминаются. Пел то, что не имело возраста, — многое существовало всегда и будет не раз, и каждый может найти в этом свое. Слушали нового барда внимательно. Восхищенно, ревниво, с любопытством, оценивающе — но никто не отвлекался, не перешептывался, не обсуждал какие-то свои дела. У Лени-Пустынника горели глаза, он подался вперед, пальцы шевелились, словно он подыгрывал или пытался повторить мелодию. Сергей скрестил руки на груди, пытался выглядеть отрешенным и даже надменным — слыхали, мол, и не такое, ничего особенного. Выдавали глаза — то грустили, то смеялись, то задумывались вслед за песнями. Ирина прижалась к плечу, тихо дышала в щеку, иногда вздыхала — и бурно восторгалась в перерывах между песнями, просила петь дальше. Очередная песня началась с долгого перебора струн. Скорее даже перезвона, перешедшего в быструю мелодию. Наконец Олег запел. Но запел не своим голосом — глубоким, гортанным. Сначала показалось, что поет он на каком-то неведомом, чужом языке. Потом начал доходить смысл слов. Слова, словно играли с ритмом. То отставали, то перепрыгивали через него, то бежали вместе с ним в веселом хороводе. Скорее даже по спирали — каждый новый повтор чуть отличался от другого. Голос становился то громче, то тише, взмывал в высоту и опускался до грозового гула. Сначала Александр пытался уловить смысл песни — было в ней что-то про созвездие рун на клинке, про шепот листвы и пение вьюги… Потом слова опять растворились в ритме. Потом и ритм исчез. Остался мощный, бурный поток, который подхватил и понес, потащил, завертел — и вдруг выбросил на поверхность. В тесную, маленькую комнату. Песня кончилась. Тихо было в комнатушке. Все молчали — ни похвалы, ни обсуждения. Ирина затрясла головой, провела ладонью по глазам, словно избавляясь от неожиданного видения. Еще несколько человек хлопали глазами, озирались по сторонам, приходили в себя. — Фигня какая! — Первым нарушил тишину Сергей. — Ни музыки, ни слов, ни… — Он осекся, хмыкнул и махнул рукой. — Извините, конечно, но я привык говорить то, что думаю. — Нет, Серега, ты не прав. Не скажу, что всё понял, но здесь что-то есть. И довольно много. — Пустыннику не пришлось приходить в себя, но выглядел и говорил он задумчиво, без своего обычного балагурства. — Сильная вещь, необычная. Это тебе не вечный ля-минор. Простите, Михал Сергеич, вы где-то специально учились? В музшколе, в училище? — В общем-то, нет, всё частным образом. Просто учителя были хорошие. — Олег говорил устало, словно все силы ушли на то, чтобы спеть. — Ну, кто следующий? — Михаил Сергеевич, а еще что-нибудь можно? — встрепенулась Ирина. — Пусть не такое, я понимаю, но хоть повторите из прежних. — Увы, сударыня, увы. Другим тоже петь хочется, да и мне пора. Саша, вы меня до остановки не проводите? Я в этих местах не вполне ориентируюсь. |
