– Да какой там, в лес его отвести и того…

– Надо перевязать рану.

– Милка, Милечка, как ты? Голова кружится?

Оказалось, что раны на руке неглубокие, а шею Конь все-таки укусить не успел. В конце концов, кровь сошла даже с платья и белой рубашки Бронека. Гости разошлись по домам, и только пан Фронц задержался еще «на минутку» с бутылкой своего самогона. Хелена выпила несколько рюмок, Бронек отказался.

Когда Милка все-таки уснула у мамы на коленях, он пошел в овин и привязал Коню к задней лапе веревку, а другой ее конец обмотал вокруг одной из балок, поддерживавших крышу. Конь лег на пол и положил морду на лапы. Бронек нанес ему пятнадцать ударов ремнем.

– Не хочу, чтобы он тут оставался, – заговорила Хелена, пока он раздевался, чтобы лечь спать. На его теле, когда-то болезненно худом, теперь был заметный слой жира, а на груди по-прежнему не было ни единого волоска.

– Знаю, – ответил он, складывая штаны и закрывая шкаф. – Я что-нибудь придумаю.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? Ведь он хотел ее загрызть!

– Ну а что мне делать? – он повернулся к жене, лежавшей на кровати.

– Не знаю, но я не хочу его здесь видеть. Увези куда-нибудь или отдай Фелеку. У него нет собаки.

– Фелек точно не возьмет. Да и Коню у других будет плохо.

– А что, если в следующий раз он ее загрызет? Умоляю тебя, будь мужчиной.

Бронек юркнул под одеяло и повернулся к жене спиной. Когда она пожелала ему спокойной ночи, притворился спящим.

На следующий день он засунул свою любимую собаку в сумку и отнес в сад, сильно заросший после смерти матери. Ветки, сбитые с яблонь во время гроз, тонули в высокой траве. Тут и там белели подрастающие рощицы молодых берез. Землю испещряли темные бугорки кротовин.

Конь метался в тесном мешке, путаясь в собственных лапах и хвосте.

Бронек положил его на траву. Потом долго раскапывал землю, стараясь как можно больше устать, а в голове у него стоял тихий монотонный шум. Вдруг захотелось пить. На правой руке вскочил волдырь. Бронек посмотрел на вырытую яму, уже достаточно глубокую.

Умоляю тебя, будь мужчиной.

– Ну… – буркнул он то ли Коню, то ли самому себе, но свой голос показался ему чужим и смешным.

Он бросил мешок в яму. Набрал на лопату рыхлой земли. Высыпал. И еще раз. Мешок топорщился, изнутри доносился скулеж. Все более громкий.

Будь мужчиной.

Вздох, земля, стон, вздох, земля, стон. Мозоль на руке лопнула, а жидкость, которая еще секунду назад находилась в его теле, была его телом, была им самим, впиталась в черенок лопаты и теперь уже была лопатой.

Бронек ускорял темп.

– Ну все, родной… Еще чуть-чуть, не бойся, я здесь, с тобой. Еще чуть-чуть. Сейчас все будет хорошо. Сейчас все кончится.

Он продолжал бросать землю без остановки. Со дна слышался жалобный протяжный стон.

– Боже мой. Срань господня.

Будь мужчиной. Будь мужчиной.

И он был.

* * *

Он срубил молодую березу и три вечера подряд выстругивал во дворе высокий крест, который затем поставил в саду. На короткой перекладине глубоко вырезал буквы: К, О, Н и Ь. Возвращаясь вечером из города на велосипеде, он сначала заезжал в сад и садился на пенек, чтобы посмотреть на две эти палки. Ему казалось, что иногда Хелена поглядывает на него со страхом и изумлением. Ему не хватало этой бестолковой дворняги.

Магазин снова стал процветать, не без участия лысеющего пана Зигмунта, который без остатка отдался разрушительному чувству к худощавой продавщице. Можно было подумать, что для жизни ему достаточно лишь овощей и фруктов. Чем более нелюбезной была с ним Хелена, тем сильнее он упорствовал.