|
Он знал, что тетя Ирма благоволит к нему и считает его потенциальным наследником своего состояния, хотя в те годы, надо признаться, это его мало интересовало. Поступив в университет имени Лоранда Ётвеша, он переселился в общежитие, познакомился там с марксистским учением, а потом включился в коммунистическое движение. Но свои левые убеждения он хранил в глубокой тайне как от тети Жофи, так и от тети Ирмы, которая даже не подозревала, что ее будущий наследник является членом коммунистической партии. Он любил тетю Ирму и до сих пор не понимал, почему Имре ненавидит «их дорогую тетушку». Однажды, когда он спросил брата об этом, тот заявил, что для него эта подлая женщина вовсе не «тетушка», а просто дядина жена, то есть человек совершенно посторонний, но он не возражает, чтобы Фери любил и боготворил ее: она, мол, стоит того, ибо, по сведениям Евы, у нее на книжке несколько сот тысяч форинтов. Ну, об этом-то Фери знал гораздо больше. Для него не составляло секрета, что у вдовы помимо наличных имеется в избытке и золото, и серебро, и еще много всякой всячины в сундуках.
Иногда, как и в это утро, когда он читал письмо от тети Ирмы, он ловил себя на мысли, что ее смерть могла бы решить сразу все проблемы. Он устроит ей пышные похороны, поставит на могиле великолепный памятник, получит наследство, дом, естественно, продаст, а там… Ему становилось стыдно. Боже праведный, откуда такие гнусные мысли? Ведь он любит тетю Ирму, преклоняется перед ней… Кофе уже остыл, но ему и такой нравился. «Дорогой сынок! — читал он написанное аккуратным мелким почерком письмо. — Я не собираюсь докучать тебе жалобами, не в моих это правилах, я всегда с достоинством несла жребий, ниспосланный мне господом богом. Твой брат Имре до сих пор не выполнил твоей просьбы, я и поныне работаю уборщицей, знаю, что таким образом он хочет меня унизить. Но ему это не удастся. Моя покойная мать всегда вразумляла меня, что унизить можно только того, кто позволяет себя унижать. А я никому этого не позволю, потому что, даже будучи уборщицей, я все равно остаюсь для Бодайка Ирмой Шиллер и люди первыми здороваются со мной на улице, потому что знают: в беде им поможет не Имре Давид, а Ирма Шиллер. Я прекрасно понимаю, дорогой сынок, что ты тут ни при чем, ведь не ты директор фабрики, а Имре, и не бери это в голову, у тебя и своих забот достаточно, а я уж как-нибудь сама разберусь в этой ситуации. Имре очень ошибается, если считает, что можно меня безнаказанно унижать, скоро я отплачу ему за все с процентами, потому что Ирма Шиллер ничего не забывает. Об одном только прошу тебя, дорогой сынок, не говори ничего Имре, пусть это останется между нами. И еще хочу довести до твоего сведения, что очень большой ошибкой было приглашать в Бодайк этого проклятого Миклоша Залу. Никто его здесь не любит, кроме твоего драгоценного братца. И в заключительных строках своего письма я желаю тебе быть настолько же счастливым, насколько несчастна я. И еще раз прошу тебя: Имре — ни слова. Обнимаю от всей души. Любящая тебя тетя Ирма». У Ференца Давида испортилось настроение. Он по-своему любил Имре и, хорошо зная тетю Ирму, не на шутку встревожился. Похоже, она замышляет что-то серьезное против Имре. А это, совершенно ни к чему, особенно сейчас, когда фабрике должны присвоить звание «Передовое предприятие». Ведь он и сам окажется в выигрыше, если его брат выведет стоявшую на пороге краха фабрику в число передовых предприятий области. Ему вспомнились трудные пятидесятые годы. Как ему помогло тогда при заполнении всевозможных анкет то, что его брат Имре Давид с детских лет принимал участие в подпольном коммунистическом движении, а теперь учится в Москве. Да, с какой стороны ни взгляни, он всегда использовал брата в своих целях, прикрываясь им, как щитом. Вот бы хорошо примирить его с тетей Ирмой, чтобы вся семья в мире и согласии могла сесть за общий стол! Но как это сделать? Абсолютно права тетя Ирма: большой ошибкой было приглашать Залу на фабрику, ведь Имре с детских лет находится под его влиянием. |
