Ференц Давид, закурив сигарету, задумчиво наблюдал за струйкой дыма. Наверно, он потому и ненавидит Миклоша Залу, что тот отнял у него брата. Да, по-видимому, в этом вся суть. А ведь как они привязались друг к другу, когда осиротели. Первое время их было просто водой не разлить.

Вошел Бела Вебер.

— Прошу прощения, шеф, — улыбнулся этот подвижный, как ртуть, белокурый молодой человек, подходя к столу.

— Садись, Бела, — сказал Ференц Давид. — Что нового? Как прошла премьера?

Вебер взъерошил пальцами шевелюру.

— Если честно, шеф, то спектакль дерьмовый. Конечно, так прямо писать не стоит. Ведь Шомкути — наша местная достопримечательность. Надо бы как-то поосторожнее, чтобы не обидеть.

— А Падар как считает?

Вебер скривил губы.

— Падар — дурак. Ты же сам знаешь, шеф, он по своему обыкновению напишет, что в этой кажущейся бессмыслице заложен глубочайший философский смысл современности.

— Да, да, — отозвался Ференц Давид, — с этим олухом мы явно просчитались. А кто был на премьере?

— Все, кроме тебя. Из Будапешта критиков понаехало видимо-невидимо. Давненько я не видал такого парада. Был там и твой братец со своей дивной супругой. Ну, женщина, доложу я тебе! Пальчики оближешь.

— Стоп! — поднял руку Ференц Давид. — Жена брата — табу. Ясно?

— Ну конечно, — засмеялся Вебер. — Чего же тут не понять? Табу так табу. Представляешь, все уездное начальство туда припожаловало. Во главе с Чухаи. Только Ауэрбахов не было.

— Шандор сейчас в Пеште, — задумчиво произнес Ференц Давид, и перед его мысленным взором возникло красивое лицо Ирен, ее аппетитное тело. Даже самому себе он боялся признаться, что влюблен в нее. Ирен понимает это и под настроение кокетничает с ним, но ничего лишнего себе не позволяет. Отшучивается, начинает расхваливать его жену: какая, мол, та красивая да умная. Вот чертово отродье! И за что она только любит этого недоумка, этого пентюха Шандора Ауэрбаха? А ведь действительно любит, и слепому видно, да Ирен и сама этого не скрывает. Он снова увидел, как наяву, ее ладную фигуру, улыбающееся лицо. В это время раздался голос Вебера, и видение исчезло.

— Шеф, снова пришло несколько анонимок насчет Залы. Что с ними делать? Разбираться?

— Нет, — отрубил Ференц Давид. — Анонимками мы не занимаемся.

— Ну, как скажешь. Хотя, откровенно говоря, этот человек волнует мое воображение. Почему его так ненавидят? И кто стоит за этими анонимками? В конце концов, он с отличием окончил институт, много лет в партии, отец его — вообще мученик.

Ференц Давид откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Сложные это дела, Бела. Старая, запутанная история. Ты еще слишком молод. Не забивай себе голову. Каждому движению необходимы мученики. Наш долг — вспоминать о них по календарным праздникам и носить им на могилы цветы. Если есть могилы. А если нет — тогда к мемориальным доскам.

У Вебера вытянулось лицо.

— Как-то это не очень убедительно звучит, шеф, — обронил он.