— В Бодайк? Зачем?

— У Имре несколько месяцев нет главного инженера. Там мы и квартиру получим. Я по дороге зашел к доктору Нитраи. Он одобряет это решение.

— Я тоже, — отозвалась Тереза. — Когда мы едем?

— Пока не знаю.

Спать они легли вскоре после ужина. Миклошка тяжело дышал, покашливал. Миклош никак не мог уснуть: его мучили воспоминания. Не спала и Тереза, долго ворочалась с боку на бок, вздыхала, потом потянулась за сигаретами. Миклош быстро прикурил сигарету и передал ей.

— Спасибо, — шепнула Тереза, а затем задала глупейший вопрос: — Ты не спишь?

— Сплю, — пробурчал Миклош. — Сплю и вижу сон, как будто ты тянешься за сигаретами, а я, как внимательнейший муж, прикуриваю сигарету и даю ее тебе, а ты пускаешь мне в физиономию дым и спрашиваешь, сплю ли я.

— Ну что ты за дрянь! — сказала Тереза. — Вечно подначиваешь.

Миклош глядел через слуховое окно на звездное небо. «Боже мой, и чего мы вечно грыземся? Ведь живем-то вместе всего только десять лет. Может, из-за такой неустроенности? Интересно, что мои родители никогда не ссорились. Правда, мать была кроткой, как овечка. Никогда отцу не перечила, считала правильным все, что он сделает. Тереза-то далеко не овечка. У нее свои представления о жизни, свои амбиции. Но самое главное, что мы любим друг друга».

— Я не подначиваю, — отозвался он.

— Слава богу, хоть отвечаешь, — сказала Тереза, сделав затяжку. Разгоревшийся огонек сигареты осветил ее миловидное лицо. Миклош сел по-турецки на кровати, держа в руках пепельницу.

— Спрашивай. Тебе я всегда отвечу. Даже ночью.

— Очень благородно с твоей стороны. — Тереза стряхнула пепел и, немного подумав, спросила: — Ты уверен, что Имре Давид и сейчас тебе друг?

— Почему бы нет?

— Ты сам как-то объяснял, что в наше время трудно сохранить настоящую дружбу.

— Конечно. Я и не отказываюсь от своих слов. Люди заводят себе друзей в соответствии со своим положением. Имре уже три года работает директором фабрики в Бодайке. Наверняка в его интересах было бы завести дружбу с руководящими работниками уезда, области, министерства. Но Имре не такой человек. Он с детства не любил приспосабливаться и никогда не терял чувства собственного достоинства. А наша дружба закалялась в тяжелых испытаниях.

Наутро Миклош проснулся разбитым. Тереза еще спала, и он не стал ее будить, пусть поспит. Заснули они поздно, а ей необходим отдых, не очень-то крепкий у нее организм. Стараясь не шуметь, он включил кофеварку и начал бриться над умывальником. Ему не давала покоя мысль: а вдруг Имре действительно изменился со времени их последней встречи? Не исключено, конечно, но вряд ли Имре мог изменить их дружбе, ведь долгие годы они жили душа в душу. «Имре так любил мою мать, что и своих родителей не мог бы любить больше». Побрившись, он умылся, вытерся насухо, и как раз в это время заклокотала кофеварка, из нее побежала тоненькая черная струйка, наполняя комнату бодрящим ароматом. Миклош взглянул на часы. Было десять минут шестого. Он налил кофе в чашки, затем, взяв одну, осторожно подошел к кровати. Присел на краешек, поцеловал Терезу в лоб.

— Кофе, — прошептал он ей на ухо.

Она протерла глаза. Увидев склонившегося над ней Миклоша, улыбнулась, подставила губы для поцелуя. Потом взяла чашку и стала пить кофе маленькими глотками. Миклош взял свою чашку и снова сел рядом с Терезой.

— Хорошо спала?

— Да, только сон какой-то глупый видела про Имре.

— Что за сон?

— Как будто Имре избивают, мучают, пытают, а ты не можешь ему помочь, потому что тебя швабы посадили в тюрьму.