|
Кто-нибудь вызовите «скорую помощь», и, ради бога, побыстрее!
Гейл открыла глаза, и ей предстал странный мир из расплывчатых лиц и слепящих огней. Чьи-то руки ее безжалостно подталкивали, и грубые мужские голоса время от времени перемежались с нежными женскими. Всюду царил крепкий запах лекарств. Временами тело у нее горело как в огне, а язык казался слишком распухшим и не умещался во рту. Иногда она безуспешно пыталась встать и опять сползала назад — тогда возникала острая пульсирующая боль, заполняющая все тело. Дни и ночи слились воедино, неразличимые из-за этой боли. Временами перед ее взором возникали белые фигуры врачей. Но чаще всего она была одна в пустыне боли, и только твердая мужская рука заботливо подавала ей воду, поднося чашку к выжженным жаждой губам. Та же самая рука твердо и спокойно вела Гейл сквозь окружающий ее мрак и боль, которые наваливались на нее и грозили навсегда завладеть ею.
Постепенно рука победила, и однажды утром Гейл пришла в себя. Ее прямой взгляд прояснившихся глаз остановился на Лансе, который находился рядом. Он выглядел утомленным и похудевшим, совсем не похожим на себя. Мрачное выражение его лица смягчилось улыбкой.
— Привет, — сказал он.
Гейл явно недоумевала из-за его присутствия здесь. Наморщив лоб, она припомнила, как он появился сразу после аварии, произошедшей с ней. Воспоминания возвращались теперь к ней как кошмар, вроде тех, от которых просыпаешься ночью в поту. Сначала она вспомнила отца и Хильду Ламберт, потом свою дикую поездку на машине и, наконец, аварию.
— Это вы принесли меня сюда? — спросила она слабым голосом — приходилось делать усилие, чтобы говорить.
— Можно и так сказать. Как вы себя чувствуете?
Она закрыла глаза и покачала головой в попытке остановить слезы.
— Я ничего не чувствую. Вы здесь с того момента, когда меня принесли?
— Не совсем.
Ее мозг не прояснился настолько, чтобы понять.
— Не совсем? — эхом повторила она.
— Вы были больны в течение двух недель.
Гейл слушала его отвлеченно, вспоминая руку, которая не пускала ее из жизни, когда темнота и боль тянули в небытие.
— Бедный папа! Он, должно быть, ужасно устал сидеть здесь и все время держать мою руку. Где он теперь?
Ланс ответил не сразу:
— Я не хочу расстраивать вас, но вы можете припомнить то, что случилось до аварии?
Гейл задрожала. Она вспомнила все снова: как она тихо открыла дверь кабинета, вошла…
— Пожалуйста, я не хочу говорить об этом, — простонала она.
— Как вы оказались на автостраде? — мягко и настойчиво спросил он.
Ее губы едва двигались.
— Я была так несчастна.
— Несчастны? — продолжал он расспросы. — Но почему?
Гейл неохотно проговорила:
— От бабушки пришла телеграмма. С дедушкой в Танжере произошел инсульт. — Она сделала паузу, затем поспешно спросила: — Папа там сейчас, правда? Он поехал, чтобы увидеть дедушку. Он очень болен?
Ланс наклонился вперед и положил свою руку на ее лоб, в глазах его было какое-то странное выражение. Затем он выпрямился.
— Ему некоторое время, как и вам, необходимо побыть в постели.
— Я не буду долго здесь оставаться. Я чувствую себя намного лучше. Хотя и не чувствую ног. Они оцепенели, вероятно, от долгого лежания.
Он покачал головой и грустно улыбнулся:
— Держитесь, вы должны мужественно отнестись к тому, что я скажу. Лучше сообщить вам теперь, чем вы сами узнаете позже, и, безусловно, достаточно скоро.
Ее лицо побледнело, а синие глаза грустно смотрели на Ланса, напоминая ему глубокие озера с темно-синей водой. |