Глава исполнительной власти Фьоренцы затравленно огляделся по сторонам, но все были заняты своими делами и не обращали на него внимания. Синьор Верона по‑прежнему горячо убеждал в чем‑то насупленного Зорро, а Дорн Хорстен и Джерри на другой стороне длинного, как взлетная полоса, дивана вполголоса обсуждали, в какие комнаты им лучше перенести веши, чтобы как можно меньше путаться под ногами у Первого Синьора и его приближенных.

– Ты, наверное, хочешь спросить, деточка, – снисходительно улыбнулся он ей, – как меня называет моя мамочка, да?

Элен с досадой поморщилась, как поступают дети, которым кажется, что их не понимают взрослые, и отрицательно затрясла головой:

– Твоя мамочка меня не колышет. Пускай как хочет, так и называет. Ты скажи, как тебя звать?!

– Элен! – послышался сердитый окрик доктора, который, очевидно, был не настолько поглощен разговором, чтобы совсем уж выпустить из‑под контроля своевольное чадо.

– А что я такого сказала? – удивилась она, невинно хлопая глазами. – Я только спросила, как его звать! Раз мы теперь будем жить все вместе, не могу же я все время звать его дяденька ваше всякопроходительство! – Ни с того ни с сего она начала вдруг шмыгать носом и кривить губы. – Зачем он хочет отобрать у меня мою большую комнату‑у‑у? – заныла Элен, размазывая кулачками по лицу вдруг брызнувшие слезы.

– Прекрати сейчас же! – суровым тоном приказал ученый, склоняясь над креслом.

– Да‑а! А если мне нравится моя комната? И Гертруде тоже! – продолжала канючить Элен, жалостливо всхлипывая.

– Кто такая Гертруда? – растерянно спросил, обращаясь в пустоту, Первый Синьор, но так и не дождался ответа – впервые, быть может, за всю свою карьеру.

Апартаменты между тем постепенно стали напоминать подвергшийся нашествию город. Через гостиную то и дело сновали какие‑то безликие типы в форме и без, таская чемоданы, коробки, офисное оборудование и многое другое. Иногда среди них мелькали крупные чины, вероятно из ближнего окружения его высокопревосходительства. Эти не таскали ничего, кроме портфелей и папок с документами, но у каждого был на лице отпечаток уверенности и собственной значимости, присущий обычно тем, кто непосредственно выполняет распоряжения высшей власти. Двое охранников, пыхтя, вынесли из комнаты багаж Зорро Хуареса. Изгнанный в подвал ковбой, уныло повесив голову, поплелся за ними.

Освободившийся майор ринулся на подмогу начальству.

– Синьор Хорстен! – с упреком обратился он к доктору. – Его высокопревосходительство и так уже соблаговолил…

Когда рядом горько плачет от обиды маленькая девочка, может дрогнуть даже каменное сердце. Встречаются, конечно, люди совсем бессердечные – политики, например, но и среди них бывают исключения. Вот и его высокопревосходительство отчего‑то вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Поставив рюмку с драгоценным ликером на коктейльный столик, он решительно поднялся с дивана.

– Одну минуту, maggiore, – поднял руку Первый Синьор. – Маленькая principessa – наша дорогая гостья. Ее уважаемый отец великодушно позволил ей расположиться в самой большой спальне. Полагаю, мы тоже можем себе позволить проявить великодушие. Пусть остается. Я займу другую. Кстати, кто такая Гертруда? Няня?

– И вовсе даже не няня! – шумно запротестовала Элен; добившись своего, она тут же перестала плакать и пришла в отличное расположение духа. – Гертруда – это мальчик. И еще энгелист.

– Энгелист? – в недоумении повторил его высокопревосходительство. По его растерянной физиономии было видно, что он не только ошарашен происходящим, но и с каждой минутой все сильнее запутывается в этой анекдотической ситуации.