— Зато в его власти услать меня куда-нибудь подальше, — не сдавался брат Виссенти. — Скажем, отправить в Сент-Ронтельмор, в пекло песков Энтеля, или, хуже того, — назначить капелланом войск береговой охраны в такую дыру, как Пирет Данкард. И буду я гнить там на острове в самом центре залива Короны!

Браумин Херд не стал возражать. Он лишь пожал плечами, словно все это не имело значения.

— Но и там ты останешься верен своим убеждениям, — спокойно сказал он. — И там ты сохранишь в своем сердце наши упования на лучшие порядки в Абеликанском ордене.

Брат Виссенти вновь стал потирать руки, затем вскочил и заходил по келье. Он понимал, что должен бы удовлетвориться ответом друга, поскольку пока они не вольны сами решать свою судьбу. Но Виссенти казалось, что мир для него начал вдруг вращаться гораздо быстрее, как будто события пошли теперь сплошной чередой, не оставляя времени на обдумывание его собственных поступков.

— А что я буду делать, если вы не вернетесь? — со всей серьезностью спросил он.

— Будешь хранить истину в своем сердце, — без колебаний ответил брат Браумин. — Ты продолжишь беседы с теми из младших братьев, кто разделяет наши взгляды. Будешь бороться за их умы, противостоять неизбежному их стремлению приспособиться к общепринятым догмам ордена, о которых они узнают по мере своего восхождения по ступеням. Только этого всегда требовал от нас магистр Джоджонах, и этого же, наверное, потребовал бы от нас и брат Эвелин.

Брат Виссенти остановился и долгим суровым взглядом посмотрел на Браумина Херда. Он безоговорочно сознавал правоту друга, ибо верил так же, как верил брат Браумин, магистр Джоджонах и некоторые братья помладше, что дух Эвелина живет в нем.

— Благочестие, достоинство, бедность, — произнес слова Абеликанской клятвы Браумин Херд. Когда брат Виссенти кивнул в знак согласия, он произнес еще одно слово, тайно добавленное магистром Джоджонахом и отвечавшее сути деяний Эвелина: — Милосердие.

Не было ни торжественных проводов, ни всеобщего оповещения об отъезде. Караван из шести повозок тихо и незаметно выехал за ворота Санта-Мир-Абель. В каждой из четырех повозок разместилось по пять монахов. Пятая повозка везла всю провизию каравана, и, кроме двоих возниц, в ней не было никого. Шестая повозка (на самом деле она была второй по счету) также управлялась двумя возницами. В ней ехал магистр Джоджонах вместе с картами и путеводителями.

Трое монахов, включая брата Браумина, расположились в заднем конце четвертой повозки и погрузились в работу с самоцветами. Сейчас они пользовались преимущественно кварцем, хотя у одного из безупречных в руках находился и гематит. Кварц позволял видеть на большом расстоянии и следить за местностью, по которой они ехали. Если что-то вызывало хотя бы малейшее подозрение, безупречный пользовался силой гематита, чтобы направить в то место свой дух и произвести дополнительную разведку. Трое этих монахов были глазами и ушами всего каравана. Они должны были уберечь повозки от любых превратностей. Каждый их промах или недочет вполне мог обернуться для участников экспедиции сражением, которое им пришлось бы вести еще задолго до того, как они покинут так называемые обжитые земли Хонсе-Бира.

Они ехали все утро, двигаясь на северо-запад по дороге, ведущей в Эмвой — портовый городок, отделенный от Палмариса широким проливом Мазур-Делавал. В обычных условиях столь внушительный караван направился бы на юго-запад, в Урсал, где имелись мосты, поскольку паромная переправа между Эмвоем и Палмарисом была не в состоянии перевезти за один раз все повозки.