— Как хотите. Но мне нужна только машинистка и толковый курьер.

— Ты лучше скажи, сколько тебе нужно времени, — Капуста посмотрел на часы.

Виктор Евгеньевич в уме прикинул. Газетный лист — это двадцать две страницы на машинке. За день у него обычно выходило не больше трех-четырех.

— Минимум неделя.

Теперь Капуста прикинул. «Болванку» придется ведь еще перекраивать...

— Пять дней. Надо уложиться в пять дней.

— Семь, — твердо сказал Дудинскас. — Причем два дня вообще выпадают. Мне ведь надо разобраться с гостями.

Про гостей Михаилу Францевичу было понятно. Это святое, экономика потерпит. Он был все-таки свой мужик, приоритеты понимал правильно.

— Жаль, но у меня с вами в деревню не получится, — сказал он, оправдываясь. — Надо в столицу отскочить. Вы уж там с Владимиром Михайловичем... Они когда уезжают?

— Селюнин сегодня, остальные послезавтра вечером... Вы не беспокойтесь, с Геной Ягодкиным я договорюсь, Геннадий Степанович — человек свой: текст передам ему факсом, они там посмотрят, и в следующий понедельник он будет здесь. Со всеми поправками.

Когда они вернулись в банкетный зал, Месников, весь вечер угрюмо молчавший, а теперь оживший и увлеченно толкующий с москвичами, посмотрел на Дудинскаса с благодарностью и даже заговорщицки подмигнул. Виктор Евгеньевич деланно вздохнул, двумя руками обхватил голову, потом погрозил ему кулаком.

Что будет с антикризисной программой, пока еще не очень ясно, но вот отношения с первым вице-премьером, похоже, по-настоящему сделались.

— А как с гонораром? — поинтересовался Стреляков, когда, отдав честь, милиционер закрыл за машиной хозяев резиденции железные ворота. — Зажмут ведь, как всегда, гады.

В разговоре он не участвовал, так как еще после обеда, не снимая ботинок, прилег отдохнуть и заснул. Вышел к столу уже к шапочному разбору, теперь босиком.

— Презираю я эту нашу холопскую готовность вкалывать за еду...

компенсация

Приехав в Дубинки к середине дня, друзья Виктора Евгеньевича едва успели размять отекшие в дороге ноги, как подрулил Владимир Михайлович.

Часа два ходили, рассматривали, расспрашивали. Больше всего зацепило Стрелякова. Зависть крестьянская из него так и перла.

— Во раскрутил! Это же интереснее, чем сочинительствовать!

Сюжетов и впрямь хватало. Дудинскас, рассказывая, упивался. Еще и оттого, что Стрелякова в знании жизни он как бы переплюнул:

— В магазинах шаром покати — надо выделять садовые участки работникам издательства и всем, кто в городе. Чтобы как-то могли прокормиться. На правлении принимаем решение: по четыре сотки каждой семье. Сразу скандал, сразу обиды: «Земли вам жалко, что ли?» Ладно, как хотите. Земли не жалко. Запахали поле трактором. Не с лопатами же упираться. Вдоль дороги выставили вешки: каждому желающему отмерили по восемь метров. Это, мол, ширина участка. А в длину — бери сколько хошь... В первый же теплый день понаехали семьями, стали на карачки и вперед. Сколько освоишь, столько твое. Один Дима Небалуй, мой водитель, вы его знаете, отказался: «С ума посходили! А мне, говорит, не надо...» Короче, по четыре сотки освоили только две семьи. Одно дело — на собрании выступать, другое — на земле упираться... Это вам к вопросу, раздавать ли крестьянам землю. Раздавать-то можно, но вот кто возьмет.

— Что значит, кто возьмет? — возмутился Стреляков.

— То и значит. Мы вот построили два дома. Один для управляющего, другой для семьи свиноводов. Свиньи — дело тонкое, им нужен особый уход. Объявили конкурс, опубликовали условия. Во-первых, семья должна быть полная — отец, мать, дети, теща, во-вторых, хозяин чтобы непьющий; в-третьих, они должны хоть что-то в работе понимать.