— Ну? — спрашивает Стреляков.

За телефильм про фермера «Вологодский мужик» он только что получил госпремию. Дайте, мол, землю, дайте свободу, мужик мой вас и накормит. Он, мол, истосковался. И сам знает, что делать.

— Недавно пришли два факса... — Дудинскас злорадно помедлил, дразня приятеля. — Из Голландии. На таких условиях не одна, а даже две семьи согласны, если продадим землю.

Стреляков насупился:

— А наши?

— Нашим не подходит, — вставил Ягодкин, при этом подбородок он вскинул, изобразив гордого сокола. — Слишком уж ты, Витя, задираешь планку: так прямо чтобы еще и непьющий.

— Вы только не вздумайте и впрямь голландцев выписывать, — вдруг забеспокоился Месников. — Для отечества будет позор.

— То есть вы утверждаете, — Николай Шмель обратился к Дудинскасу, — что вопреки сложившимся представлениям, — на Стрелякова он посмотрел, как учитель на двоечника, — наши фермеры страну не прокормят?

В Дубинках ему заметно нравилось, хотя повидать в жизни пришлось многое — и за «бугром», и за океаном.

— Глупость это, — отрезал Дудинскас.

— Почему глупость? — вступился за модную идею Месников.

— А вы думаете, прокормят?

— Я так не думаю, — сказал Месников. — Но ответ знаю...

— Накормят, — «успокоил» Дудинскас. — Если на каждые полторы сотни гектаров будет, как у нас, вкалывать по полтораста человек. И чтобы в отделе снабжения было человек двадцать. К каждому фермеру проложим десятикиловольтную электролинию, отсыпем дорогу, выстроим ему ферму, дадим технику, обеспечим горючим. И дело в шляпе.

Стреляков уязвлен, ворчит недовольно:

— Вот и пиши роман. Это же материал!

— Материала у меня на сто романов. Только что с ним делать? Разве что солить?.. Мотаешься с утра до ночи, вздохнуть некогда.

— Бросай все и пиши.

Шмель со Стреляковым не согласен, а Виктора Евгеньевича поддерживает:

— Роман — бумага, а тут сама жизнь... Бесценное богатство, живой капитал. Неважно, что про богатство у нас мало понимают... Пока в сознании не прорастет...

Тут Ягодкин, заметно оживившийся, авторитетно резюмирует:

— Но здесь-то уже не ростки, а поросль, можно сказать, молодой и, как я полагаю, перспективный лес. В том смысле, что наконец-то дожили.

— Геннадий Степанович у нас оптимист, — пояснил Шмель, адресуясь к Месникову. — Он уже тридцать пять лет пишет о хозрасчете, выискивая ростки. Последняя книга так и называется «Тернистый путь».

— Геннадия Степановича мы все читали, — соврал Месников. — Настольная книга.

— А что со вторым домом, для управляющего? — интересуется Стреляков. Ему важно удостовериться. Но нет, Дудинскас его разочаровал.

— За полтора года сменили уже третьего. Так что дом пока не заселили.

— Я бы пошел... управляющим, — мечтательно проговорил Месников. — А что? Живое дело, свежий воздух...

— Милости просим.

— И как это вы ему такое позволяете? — Стреляков как бы подначивает Месникова, имея в виду то ли высказывания Дудинскаса, то ли его хозяйственную распущенность.

— Еще и помогаете, — вторит ему Ягодкин. — Как нам успели доложить.

Владимир Михайлович доволен. Знай, мол, наших. Он и сам сегодня ощутил душевный подъем.