Добрались до стола. На столе, разумеется, все только свое — овощи, сало, копчености, свой сыр. «Пруды вот вычистим, зарыбим, будет и форель». Свой и самогон. «Гоним без сахара, только на проросшей ржи».

Владимир Михайлович было отстранился.

— Аппарат узаконенный, — успокоил его Дудинскас. — Недавно получили лицензию на демонстрационное самогоноварение с дегустацией. Так что, если не попробуем, лицензию отберут.

— Под щи даже нищий пьет, — неожиданно поддержал Стреляков, обычно не злоупотреблявший.

Владимир Михайлович оказался мужиком крепким, сидел твердо, спину за столом держал прямо, как на коне, ход мысли не терял и до конца оставался в пиджаке и при галстуке, который даже не шелохнулся.

Подали жаркое. В большом закопченном чугуне.

— Наливай, — уже командовал Месников, — чтобы оно не подумало, что его съели собаки.

Поздно ночью Владимира Михайловича проводили до границы хозяйства, где и остановились попрощаться. По известной традиции принять на прощание «оглоблевую», что было, разложили прямо на капоте. Тут мимо промчался шальной грузовик, поднявший шлейф пыли, заклубившейся в свете фар, после чего Владимир Михайлович, стряхивая пыль с пиджака, неосторожно сказал:

— Места красивые, хозяйство интересное. Но с такой дорогой... Да пропади оно пропадом...

— Надо бы асфальт, — вставил Ягодкин, уставившись на первого вице-премьера нахально, как хулиган, что просит папироску. — Тем более и в плане давно есть.

При всей интеллигентности в Геннадии Степановиче всегда было что-то от совхозного вышибалы. Видимо, с той поры, когда, закончив МГИМО, он уехал не советником посольства в Данию, куда его как отличника распределили, а добровольцем в Казахстан — директором отстающего совхоза.

— Сделаем, — спокойно сказал Месников. — Куда денешься...

Дудинскас, хоть и «хорош» был, нашелся:

— Ничего, в пятьдесят шесть дорога тоже нужна.

— А почему в пятьдесят шесть? — заинтересовался Месников.

— У вашего предшественника Поваленко на первые восемь километров ушло восемь лет, пока его не сняли. Мне сорок восемь. Еще восемь километров, и будет пятьдесят шесть.

Месников обиделся. Выходило, что Дудинскас наших как бы выставляет перед москвичами:

— В плане, Геннадий Степанович, говорите, есть?.. Давно, говорите? — Владимир Михайлович строго распрямился. — К концу недели будет и в натуре.

не имей сто рублей...

На следующее утро Стреляков, всю ночь проворочавшись и ни на минуту не заснув, за завтраком, поданным во дворе, гнусно поучал.

— Неправильно ты живешь. От этого тебе и писать некогда. И душ на даче некогда построить. Или нужник чтобы не во дворе.

Ягодкин «пояснил»:

— У бывших сельских страсть к теплому нужнику, как жадность к хлебу у переживших блокаду.

Не обращая внимания на подначку, Стреляков продолжал:

— Работать должны деньги. Вот ты у меня учись. Я взял участок, но маяться не буду. Нашел Алика, заплатил ему пятьдесят процентов аванса и уехал. Остальные отдам через месяц, когда дача будет готова, включая забор, деревья и цветники. Бревна уже завезли...

Стреляков говорил важно, соленым огурцом чавкал громче обычного, уставив остекленелый взор куда-то в угол парника. Потом поднялся, подошел к парнику, долго там что-то рассматривал, наконец вздохнул:

— Рассада помидоров у тебя хорошая. Надо позвонить Алику, пусть и парник соорудит.