|
- Почему вы не хотите рискнуть вместе со мною, Арамис? - спросил Атос. - Благодарю покорно. - Арестованные вчетвером и все вместе, мы, я думаю, ничем не рискуем: не пройдет и суток, как мы будем на свободе. - Милый друг, с того дня, как я убил Шатильона, этого кумира сен-жерменских дам, я окружил свою особу слишком ярким блеском, чтобы не бояться тюрьмы еще больше. Королева способна последовать в этом случае совету Мазарини, а он - посоветует отдать меня под суд. - Значит, вы думаете, Арамис, что она любит этого итальянца так сильно, как об этом говорят? - Любила же она англичанина. - Э, друг мой, она женщина! - Нет, Атос, вы ошибаетесь: она королева. - Мой друг, я приношу себя в жертву и иду просить аудиенции у Анны Австрийской. - Прощайте, Атос, я иду собирать армию. - Зачем это? - Чтобы осадить Рюэй. - Где же мы встретимся... - Под виселицей кардинала. И оба друга расстались: Арамис - чтобы вернуться в Париж, а Атос - чтобы подготовить себе аудиенцию у королевы. XXXVIII БЛАГОДАРНОСТЬ АННЫ АВСТРИЙСКОЙ Проникнуть к Анне Австрийской Атосу стоило гораздо меньше труда, чем он предполагал. При первой же его попытке все устроилось, и на следующий день ему была назначена желанная аудиенция, сейчас же после выхода королевы, на котором его знатность давала ему право присутствовать. Огромная толпа наполнила сен-жерменские покои. Ни в Лувре, ни в Пале-Рояле не было у Анны Австрийской такого количества придворных; но только здесь находилась второразрядная аристократия, тогда как все первые вельможи Франции примкнули к принцу Конти, к герцогу Бофору и к коадъютору. Впрочем, и при этом дворе царило веселье. Особенность этой войны была та, что в ней не столько стреляли, сколько сочиняли куплеты. Двор высмеивал в куплетах парижан, парижане - двор; и раны, наносимые ядовитой насмешкой, были если и не смертельны, то все же весьма болезненны. Однако среди этого веселья и притворного легкомыслия в душе каждого таилась глубокая тревога. Всех занимал вопрос: останется ли министром и фаворитом Мазарини - этот человек, как туча явившийся с юга, или же он будет унесен тем же ветром, который принес его сюда. Все этого ждали, все этого желали, и министр ясно чувствовал, что все любезности, весь почет, которые его окружали, прикрывали собой ненависть, замаскированную из страха или расчета. |
