– Ну, даже ты ничего не сможешь ответить на это, Барри. Я думаю, она определенно сказала, что она о тебе думает, дружок.

В голосе Розель слышалось напряжение, и она попыталась скрыть это за улыбкой. Однако постоянное присутствие ребенка, даже такого очаровательного, как Рози, придавало их встречам иной характер. Барри отец не устраивал Розель, и это ее мучило. Она оправдывала себя тем, что Сьюзен тоже была не в восторге от его одержимости дочерью. Барри говорил исключительно о Рози, и это начало надоедать Розель.

– Тебе не кажется, что пора вернуть ее, Барри? Через два часа мы открываемся.

Он кивнул, не отрывая взгляда от дочери.

– Сьюзен будет волноваться, куда это вы подевались.

– Ну и хрен с ней. Пусть волнуется. Рози и мне дочь.

– А трое остальных, Барри? Они ведь тоже твои дети.

Он не ответил, но она видела, что ее слова вызвали у него раздражение. Глядя на Рози, так похожую на него, Барри наконец понял, что такое родительская любовь. На долю остальных детей выпадали ругань и придирки. Но Рози, его маленькая Рози, казалась совершенно необыкновенным существом. Она была его кровинка.

Она обращалась с ним так, как никогда не позволялось другим. Женщины не могли его понять.

Мысль о женщинах заставила его переодеваться быстрее. Его ждала одна пташка недалеко от клуба. Поэтому у него оставалось времени ровно столько, чтобы заскочить домой, отдать дочурку, выпить чашечку кофе, забежать к подружке и вернуться на работу. Когда он целовал Розель, обещая прибыть к семи часам, он почувствовал, как по спине пробежал холодок страха. Если бы она узнала, то на этот раз точно убила бы. Но она не узнает. Случай с Марианной научил его одной вещи: можно делать что угодно, главное – не попадаться.

Сдав дочку Сьюзен, он направился к Мэгги Британ, жившей в муниципальной квартире. Мэгги исполнилось двадцать пять лет, у нее был маленький сын по имени Двейн. Сьюзен называла ее шлюшкой. В доме царил грязь и беспорядок, мальчишка постоянно околачивался где то на улице, а сама Мэгги курила и пила в свое удовольствие и спала с каждым встречным поперечным. На ней было слишком мало одежды и слишком много косметики – именно то, что требовалось Барри. Никаких разговоров, за исключением нескольких крепких выражений, секс, который длится сколько угодно, и никаких слез, когда он уходит.

Припарковав «астон мартин», принадлежащий Розель, у дома Мэгги, Барри почувствовал себя счастливым человеком. Когда он вошел в квартиру, Мэгги спала на диване. Волосы убраны в хвост, лицо без макияжа в красных пятнах. Нос покраснел и опух, губки, как всегда, сложены бантиком. Она недавно плакала.

В квартире пахло помоями, видимо, мусорное ведро не выносили уже несколько дней. От самой Мэгги шел едва уловимый запах прокисшего молока, и он улыбнулся, посмотрев на нее сверху вниз. Мэгги открыла глаза и шмыгнула.

– О, это ты, Барри.

Сев на диване, она сделала попытку привести себя в порядок. Он похотливо смотрел на нее.

– У меня всего лишь час.

Она усмехнулась.

– Для твоего дельца времени более чем достаточно.

Он расстегнул брюки. Убедившись, что она ответственно принялась за дело, он усмехнулся. Красотой ее, конечно, бог обидел, но это не мешало ей быть классной проституткой. Потом она расскажет подружкам, что Барри Далстон. сумасшедший Барри, местный авторитет, имел с ней связь. Он имел ее – и это было круто!

А пока она работала, делая то, что от нее требовалось. Вскоре, удовлетворенный, он застегнул молнию на брюках, и она приготовила ему кофе.

– У тебя здесь такой бардак.

Мэгги засмеялась, не услышав в его голосе презрения.

– Мне нужно с тобой поговорить, Барри. У меня сегодня ужасный день. Ты же знаешь, что я встречалась с этим Питером Гроувсом?

Он кивнул.