— Хе, хе, — ядовито усмехнулся я. — Я вижу, ты не глупый мужик. А не боишься пупок надорвать? Так не честно! Почему мне достался толстенький баобаб, а тебе — тощенький бамбук? А давай ты тоже выберешь бревнышко покрупнее?

— Куда мне крупнее… с этим бы сладить! — вздохнул Белун, сокрушенно тряхнув кудрявой гривой.

А че с ним ладить? Я бодро приблизился, на ходу занося топор для страшного удара: щас мы этот дистрофичный саженец мигом перефигачим пополам!

— Погоди-погоди, паря! Не надо! — борода перехватил топорище цепкими смуглыми пальцами. — Бесполезно. Это особая разновидность падубы. Противоударная.

— Дерево-мутант?

— Вроде того. Встречается крайне редко. По-научному обзывается эдак: тщеславка необыкновенная. Такую вот растению — ни топором рубить, ни пилкой пилить нельзя. От каждого удара она, гадина, только крепчает.

— Ты гонишь, дядя, — опешил я. — Как же ее гасить тогда?

— В землю надо загонять, — подмигнул Белун с улыбкой. — Она раньше высокая была, сорок саженей. А теперь вот усохла почти. Осталось совсем немного потрудиться, и будет победа. Долго я ее мучил, почти три года…

— Ой глядите! — Я вытаращил глаза. — Она дергается! Растет! Натурально растет, дядечка!

Металлическая пика с иголками на макушке прямо на глазах вытянулась сантиметров на сорок в высоту. Белун схватился за кудрявую голову:

— Ой, мамки-няньки! И верно ведь полезла! На десять вершков, не меньше…

— Это почему, дяденька?

— А потому, паря, что я тут… расхвастался мальца. Дескать, своими стараниями почти уморил ее, гниду ядовитую. Забыл, что она от похвальбы, как от солнечного света, оживает!

— М-да… — молвил я в легком раздумье. — Я, пожалуй, не буду вам мешать.

— Ступай-ступай, паря. Твоя судьба — четвертая слева, у воды. Руби быстрей, пока желуди не созрели…

Волоча секирку тяжким топорищем по траве, я прибрел к назначенному дереву. Гм. Узнаю подлую пальму. Вот — шрамы от моих вчерашних упражнений… Надо же, как быстро заросли! С прошлого раза ветвистая гадость увеличилась почти втрое. Диаметр ствола — не меньше метра! Я поморщился, припоминая хитрую технологию рубки падубовой древесины. Кажется, с каждым ударом нужно вспоминать имя того человека, которого ты огорчил или обманул. Белун клянется, что на этих-то обидах падуба и разрастается… Что ж, нет ничего проще! В списках обиженных на первейшем почетном месте стояла, разумеется, милочка Метаночка. Все-таки грязно я с ней поступил…

Поплевав в кулаки, ухватил конец деревянной рукояти, размахнулся красиво, как ядреный метатель спортивных ядер, и…

Хрясь! Уйя-а-а-а… Ух, ух, ух, как больно!

Лезвие топора вошло в древесную кору, как в железобетон: проникло на три миллиметра, выгнулось и отскочило. Рукоять подло ударила в ладони, вывернулась… Конечности мои сладко онемели, электрическая боль плеснула по костям в плечи, а сам я от неожиданности упал — бух! Едва не вточился личиком в липкие ядовитые корни, местами вылезавшие из травы.

Нет, так не честно. Я же сильный! Она должна была рухнуть!

Перепуганный бригадир Белун подскочил:

— Ты чего повалился, паря? Жив?!

— Отчасти, — философски хмыкнул я из травы. Покряхтывая, привстал, потирая отбитые ладони. И поинтересовался жалобно:

— Дядечка, а почему она не рубится? Я ведь все правильно сделал. Сначала имя назвал, потом рубанул…

— А покаяться не забыл?

— Это в каком смысле? — насторожился я.