– В общем, этот юнец напал на Ангелину прямо на лестничной площадке, разорвал на ней платье, и если бы Юрий Семенович не услышал шум и не вышел, кто знает, чем бы все кончилось!

– А Юрий Семенович, значит, пришел на помощь?

– Ну да, – закивали старушки, и голоса у них потеплели от воспоминаний. – Естественно, что по сле этого мы пере стали здороваться с со седом, и вообще избегали выходить из квартиры, когда он был дома.

Антон решил прощупать почву:

– А вам не бросилось в глаза его сходство с кем-то из ваших знакомых?

– Не-ет, – протянули обе, подумав.

– А на Юрия Семеновича он не показался вам похожим?

– А при чем тут Юрий Семенович? – поджала губы Ангелина. – Юрий Семенович был благородным человеком, а этот, Герард, проходимец какой-то!

Все понятно, подумал Антон. Они не могли заметить сходства, поскольку два эти персонажа были по-разному окрашены эмоционально в их глазах. И неважно, что благородный Юрий Семенович очень неблагородно поступил с ними в тридцатом году, главное, что потом, когда он нуждался в их сочувствии, они ему все простили. Пора предъявлять им личность «Полякова», но прежде еще один вопрос:

– А что про отца Полякова вы можете сказать?

Старушки переглянулись и понизили голос:

– Папаша его в НКВД служил. И умер как-то страшно, мы, правда, еще маленькие были, но разговоры слышали. Болтали досужие языки, что за ним из зеркала пришли души им замученных.

– А как ему удалось в сорок восьмом году вселиться в ту же квартиру, где жил его отец? – полюбопытствовал Антон. Одним вопросом обойтись не сумел.

– Ой, этого мы не знаем! Ну, вселился и вселился! Ордер дали...

Вот тоже феномен, подумал Антон: ведь и старший Годлевич в НКВД служил. Так почему же дамы про него вспоминают без осуждения, а Полякова за то же самое клеймят? И еще интересно: что за примета на теле у Ангелины, которую хотел увидеть один из сыновей Годлевича? Не верилось Антону, что тот элементарно хотел совершить сексуальное насилие. Покровские об этом не подозревают, но если «Поляков» на самом деле – Годлевич, то он еще младше, и ему в сорок восьмом году было всего восемнадцать. В таком возрасте женщины, годящиеся в матери, редко соблазняют.

Он взял у Тани фототаблицу. Открыл ее на снимке крупным планом, который запечатлел Годлевича Семена Юрьевича, как живого, в кресле.

– Только прошу посмотреть одну из вас. Вторая может понадобиться для официального опознания.

Старушки пошушукались, после чего Ангелина сказала:

– Давай ты, Катишь.

Екатерина Модестовна зачем-то зажмурилась, как перед прыжком в холодную воду, потом широко открыла глаза, заглянула в фототаблицу и сразу решительно кивнула:

– Да. Это он. Поляков Герард Васильевич. Наш сосед.

«Я, Анна Георгиевна Наруцкая, 1884 года рождения, отказываюсь от всяких прав на ребенка, рожденного мной 1 января 1922 года, и не возражаю против его усыновления».

– Хоть бы словечко про то, от кого ребенок рожден.

– А главное, кто это – мальчик или девочка?

Таня с Антоном, сблизив головы, сидели на кровати в палате, находившейся в безраздельном пользовании Антона.

Только что ушел Спартак Иванович, навестивший Антона, во-первых, по делу, – для допроса в качестве потерпевшего, а во-вторых, просто по-человечески. И, как человек человеку, принес ему от всей души пол-литра водки. И очень удивился, когда Антон отказался составить ему компанию.

– Татьяна, а ты? – с надеждой обратился он к секретарше.

– Я не пью без закуски, – обреченно ответила Татьяна, по опыту знавшая, что от Спартака Ивановича в таких случаях не отвязаться, он даже кошку заставит выпить, не говоря уже о трезвенниках и язвенниках.