– Вот именно. Значит...

– Что, Антон? Что это значит?

– Значит, это зеркало было ему очень нужно. И знаешь, почему? Все-таки он как-то был связан с Наруцкой. Они все были просто наркоманами, от нее зависимыми. Помнишь, как в нее влюблялись? Мужики на все были готовы, даже жен на тот свет отправляли ради того, чтобы быть с ней...

Таня завистливо вздохнула; наверное, она страстно мечтала, чтобы из-за нее мужчины тоже шли на убийства и должностные преступления. Нет, все-таки хорошо, что она не роковая женщина.

– От Паммеля она тогда уже ушла. А к кому? – продолжал Антон.

– К кому? – повторила Таня.

– Ну, Таня! Неужели непонятно? Да к Полякову же. Для нее он зеркало и присвоил.

– А как же... В газете же написано было, что у этого Полякова не было ни жены, ни детей... Вот, смотри: «...он был одинок, нелюдим. Ни жены, ни детей он не имел, и где жил раньше, никто не знал...»

– Таня, – укоризненно сказал Антон. – Ты всегда газетам веришь?

– Ладно, это неправда. А почему тогда ты веришь тому, что из зеркала выходил призрак дамы в шляпе? – не сдавалась Таня.

– Я просто думаю, что он с Наруцкой встречался тайно, и соседи про это не знали.

– Ничего себе! – присвистнула Таня. – Послушай, но тогда она точно в двадцать втором году родила ребенка от Полякова. А потом, в феврале двадцать второго года, его из НКВД турнули, может, даже припомнили пропажу зеркала. И она от него ушла.

– Как уходила от всех, кто разорялся и терял свое положение.

– Она и от прадеда твоего наверняка ушла, когда его дела ухудшились.

– Конечно. Он же был известным адвокатом, а потом практики не стало. Помнишь, в дневнике поэта написано, что адвокат уже не мог поддерживать уровень жизни, достойный этой дамы, и она ушла сначала к нему, а потом к Паммелю.

– Ну да! Видишь, пока все складывается, – захлопала в ладоши Таня. – Да-а! Но потом, после смерти Полякова, зеркало все равно забрали в НКВД. Как же оно опять у нее оказалось?

– Во-первых, в ГПУ. А во-вторых, почему ты решила, что оно у нее оказалось? Мы не знаем, что с ним было до семьдесят девятого года, до смерти Паммеля.

– Антон! – Таня сосредоточенно грызла наконечник шариковой ручки. – А не могло так быть, что из ОГПУ приехал и забрал зеркало не кто-нибудь, а именно Годлевич? И тоже не отдал в контору, а присвоил?

– Могло, вполне могло так быть, – кивнул Антон. – Помнишь, нам старушки Покровские говорили, что к тридцатому году, когда они познакомились с Годлевичем, тот уже длительное время состоял в связи с Наруцкой.

– Ух! – Таня сжала кулаки. – Ну и жаба эта Наруцкая! Как же я ей завидую!..

В тот раз Татьяна ушла от Антона в первом часу ночи, после визита дежурного врача, который деликатно сделал замечание, но выходя из палаты, пробурчал себе под нос что-то совсем не деликатное.

В перерывах между страстными объятиями Антону все-таки удалось втолковать Татьяне суть своей догадки: раз в зеркале есть какой-то оптический эффект, значит, над зеркалом поработал оптик. А кто у нас оптик? А инженером-оптиком был у нас как раз Эдуард Матвеевич Паммель, один из бесчисленных любовников госпожи Наруцкой. Теперь Татьяне предстояло убедить Спартака Ивановича исследовать зеркало с точки зрения оптических эффектов. И еще – в архивы НКВД им, конечно, не влезть, но, может быть, не уничтожена еще такая вещь в одном из домоуправлений в Семенцах, как домовая книга. Очень надеясь на это, Антон попросил Таню как-нибудь изловчиться и взять у Яхненко зап-росик в жилконтору.