Вначале я не понял. А потом встал и подошел к зеркалу у двери.

    Зеркало как зеркало. Самое обычное. Пыльно, с облупленными краями, послушно отражающее мою физиономию. Лицо обыкновенного мальчишки, бледное, почти как у Крылатых, с растрепанными волосами, тонким шрамом на щеке - старым-престарым шрамом… Вот только глаза светятся, словно смотришь сквозь прорези в маске на звездное небо.

    Это было так просто - и я так боялся это сделать… Словно прыгая с башни Крылатых я посмотрел в зеркало Настоящим взглядом. И успел еще увидеть, как зрачки вспыхнули белыми искрами, прежде чем мое отражение растаяло. Теперь я видел в зеркале лишь комнату, спящего Лэна и Солнечного котенка, который тихо сказал:

    -  Жди, ты не сразу увидишь себя… Жди.

    И словно услышав его слова, в зеркале вновь проступило лицо. Мое - и не мое. Оно было взрослым - тому, кто смотрел на меня со стекла, могло быть и двадцать, и тридцать лет. Но не это было самым страшным.

    Тот - за стеклом - улыбался. Приветливо улыбался, словно наконец-то дождался встречи и безмерно этому рад. Лицо у него было спокойным и уверенным. Это он - не я - хотел уйти из дома. Это он - не я - легко и красиво отомстил Ивону. Это он - не я - сумел пройти Лабиринт, потому что давно не грустил по маме, не боялся отца и не собирался умирать за друга.

    -  Почему? - спросил я, но губы моего Настоящего отражения не шевельнулись. Ему этот вопрос был ни к чему, он знал ответ.

    -  Потому что ты такой, - грустно сказал Котенок. - Ты совсем-совсем взрослый, который ненавидит быть ребенком.

    -  И ты знал, что я такой?

    -  Да.

    Я посмотрел на котенка, а когда вновь повернулся к зеркалу, там опять был мальчишка.

    -  Он жестокий, - ни к кому не обращаясь, сказал я.

    -  Конечно.

    -  И злой.

    -  Вовсе нет. Ты жестокий, когда добиваешься своего. Но цели у тебя добрые, Данька.

    Я молча подошел к кровати, разделся, лег под одеяло и лишь после этого спросил:

    -  Так часто бывает, Котенок?

    Так, как с тобой, редко. Чаще наоборот, когда во взрослом живет ребенок. И вот это страшно. Тогда можно смело говорить - он милосердный и злой. Он мягко и нежно добивается зла… А теперь спи, Данька. Давай будем все решать завтра.

    8. Мы загораем

    Меня разбудил Лэн. Потряс за плечо и чуть виноватым голосом сказал:

    -  Данька, завтракать пора.

    И тут же, без всякого перехода, добавил:

    -  Извини, что я вчера на тебя дулся. Понимаю, тебе не хочется вспоминать этот Лабиринт…

    -  Да брось, проехали уже, - успокоил я. - А где наш мудрый и пушистый?

    -  Вниз пошел, ему уже есть захотелось, - с готовностью ответил Лэн.

    Вчерашний день как-то стерся у меня из памяти. И Лабиринт казался ерундой, и страхи его - детскими, ненастоящими. Меч я взял, это хорошо. Лэн за мной в Лабиринт не лазал - еще лучше. А что в глубине души я взрослый и жестокий, так и что с того? В возрасте мы с моей сущностью когда-нибудь сравняемся… А жестоким я не был и не буду.

    -  Лэн, а в Лабиринте я тебя встретил, - похвастался я, умываясь. - То есть не тебя, это Меч меня обманывал.

    Лэна мои слова не обрадовали. Он перестал плескать в лицо водой и смущенно спросил:

    -  Данька, ты что, меня боишься?

    -  Не тебя, а за тебя, дурак, - обиделся я.