Куипп, который отнесся к угрозе совершенно спокойно, представил нам его как Гуггенхейма, местного чудака.

Как и Куипп, Гуггенхейм, судя по всему, предпочитал, чтобы его называли по фамилии. Он был ярко выраженным американцем и с виду ненамного старше моего компьютерного умельца.

– Пусть его молодость вас не смущает, – посоветовал Куипп. – Если помните, Исааку Ньютону было только двадцать четыре, когда в 1666 году он открыл свой бином.

– Буду помнить, – сухо сказал я.

– Мне двадцать пять, – заявил Гуггенхейм. – Покажите, что вы привезли.

Он взял у меня пакет и направился к одному из лабораторных столов, стоящих вдоль стен. Получив время оглядеться, я выяснил, что из всех приборов, имеющихся в лаборатории, я мог узнать лишь микроскоп. Гуггенхейм же чувствовал себя в этой таинственной обстановке, как Рубик со своим кубиком.

Он был худощав, русоволос, глаза выдавали хорошо тренированное умение сосредоточиться. Он перенес одну из коричневых точек на стекло и склонился над микроскопом.

– Так, так, так, тут у нас клещик. Как думаете, что он переносит?

– Я... – начал я было, но выяснилось, что вопрос Гуггенхейма был чисто риторическим.

– Сняли его с лошади, – продолжил он жизнерадостно, – так что, возможно, здесь мы имеем Ehrlichia risticii. Вам приходит на ум Ehrlichia risticii?

– Не приходит, – ответил я. Гуггенхейм поднял глаза от микроскопа и улыбнулся.

– А лошадь больна? – спросил он.

– Лошадь просто стоит, и у нее депрессия, если можно так выразиться.

– Депрессия – понятие клиническое, – сказал он. – Что нибудь еще? Лихорадка?

– Температуру я не мерил. – Я снова вспомнил поведение Петермана сегодня утром и добавил:

– Отказывается от еды.

Этим сообщением я просто осчастливил Гуггенхейма.

– Депрессия, лихорадка, анорексия, – заявил он, – классические симптомы. – Он взглянул на Лиззи, Куиппа и меня. – Почему бы вам не погулять? Часок. Я не обещаю, но, возможно, тогда я смогу вам что то сказать. Тут есть мощные микроскопы, мы их используем для исследования организмов на грани видимости. Короче, дайте мне час.

Мы послушно удалились, оставив халаты в вестибюле. Куипп отвез нас к себе домой, где, несмотря на чисто мужскую и книжную обстановку, явно чувствовалось присутствие Лиззи. Однако выражение ее лица заставило меня воздержаться от комментариев. Она сварила кофе. Куипп взял свою чашку и привычно пробормотал слова благодарности.

– Как там мой малыш «Робинсон»? – спросила Лиззи. – Все на том же место?

– Погрузчик будет в понедельник.

– Скажи им, пусть там поосторожнее.

– Упакую его в вату.

– Им придется снимать винт...

Мы с удовольствием выпили черный крепкий кофе.

Я позвонил Изабель. Все в порядке, доложила она.

– Что такое этот Фонд Макферсона? – спросил я Куиппа.

– Меценат шотландец, – коротко ответил Куипп. – Есть еще маленькая университетская стипендия его имени. Также и государственная субсидия. В лаборатории два великолепных электронных микроскопа, и в настоящее время при них два местных гения, с одним из них вы познакомились. Они проводят свои исследования, и люди в ужасных местах перестают умирать от ужасных болезней. – Он допил кофе. – Гуггенхейм специализируется на векторах Ehrlichiae.

– Не знаю этого языка, – сказал я.

– Ага. Тогда вы не поймете, почему он так заинтересовался, когда я спросил про клещей на лошадях. Есть вероятность, что вы поможете ему разрешить некую загадку. Ничто иное не оторвало бы его от матча по регби.