— Сделаю что могу, ваша светлость, — пообещал сержант.

Я уселась в мрачном вестибюле и принялась ждать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем раздался стук шагов и ко мне подошел мужчина в хорошо сшитом костюме, безупречно белой рубашке и полосатом галстуке. Галстук был традиционной расцветки какой-то из закрытых школ, не помню какой, но в тот момент мне было не до уточнений.

— Леди Джорджиана? — спросил незнакомец.

Судя по выговору, он и впрямь закончил хорошую школу.

Я встала.

— Да, это я.

— Старший инспектор Бернелл.

Он протянул мне руку.

— Простите, что заставил вас ждать. Не будете ли вы так любезны пройти со мной?

Он провел меня в скромно обставленный кабинет этажом выше.

— Прошу, садитесь.

— Старший инспектор, — начала я, — насколько я знаю, мой брат арестован. Это сущее безобразие. Надеюсь, вы сейчас же прикажете своим подчиненным, чтобы его немедленно отпустили.

— Боюсь, я не могу этого сделать, миледи.

— Почему?

— Потому что в нашем распоряжении сейчас достаточно улик, чтобы считать вашего брата наиболее вероятным подозреваемым в убийстве мсье де Мовиля.

— На это, старший инспектор, я вам отвечу только одно: чепуха. В вашем распоряжении только и есть, что записка якобы от моего брата, но это бесспорная подделка. На ней наверняка есть отпечатки пальцев. И вы можете проанализировать почерк.

— Мы уже это проделали. Отпечатки на ней только де Мовиля, а подделка это или нет — не вполне ясно. Есть некоторые существенные отличия в написании отдельных букв, но ваш брат мог нарочно изменить почерк, чтобы навести на мысль о подделке.

— Мой брат уже сказал вам, что никогда и никому не написал бы не на собственной гербовой бумаге, разве только если бы писал из клуба, но в таком случае бумага была бы с гербом клуба.

— Опять-таки ваш брат мог намеренно писать на обыкновенной бумаге, а не на гербовой, чтобы потом выдвинуть такой аргумент. — Бернелл неверно поставил ударение в «гербовой» и сразу упал в моих глазах. Значит, все-таки образование у него хромает.

— Должна сказать, инспектор, что мой брат никогда не отличался сообразительностью и блестящим умом. Он ни за что бы не додумался до таких сложностей. Кроме того, какой у него мотив убивать едва знакомого человека? Нет мотива — нет у вас и дела.

Инспектор Бернелл посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом. Глаза у него были голубые, холодные, пронзительные, и под их взглядом я поежилась.

— Видите ли, миледи, мы склонны полагать, что у него был более чем сильный мотив. Ему нужно было отстоять свой замок.

Должно быть, Бернелл заметил, как я сникла.

— По-моему, вам этот мотив прекрасно известен. Или вы тоже замешаны в это дело. Мы бы вникли как следует, но, судя по всему, у вас на весь тот день убедительное алиби, если вашей подруге можно верить.

— Могу я узнать, откуда вы почерпнули такие сведения? — спросила я.

— Чистейшая случайность, повезло. Снесли бумаги графологу, а сличала почерки та же леди, которая раньше заверяла почерк вашего отца. Разумеется, она с превеликим удовольствием показала нам свой экземпляр документа де Мовиля. Ваш брат, наверное, решил, что, раз у него имеется королевская родня, так ему закон не писан. Но уверяю вас, закон един, что для герцога, что для нищего. У нас есть основания считать, что он убил Гастона де Мовиля, и, если так, герцог или не герцог, он будет за это повешен.

— Полагаю, вы все еще проверяете другие версии, или уже решили, что мой брат самая легкая мишень? — я изо всех сил старалась говорить спокойно и сдерживаться, но во рту у меня так пересохло, что слова еле шли с языка.