Мне удалось поднять окно. Я влезла внутрь и, тяжело дыша, встала на ковре посреди пустого номера. Как и сказала горничная, здесь уже успели убрать — ни постельного белья, ни полотенец не осталось. Однако на столе аккуратной стопкой лежали бумаги. Я перебрала их, но нашла лишь номер «Таймс» трехдневной давности и несколько спортивных журналов. Мусорную корзину уже опорожнили. На промокательной бумаге — никаких отпечатков. Я заглянула под кровать — на полу ни пятнышка. Выдвинула ящики комода, но нашла только какое-то посеревшее белье и пару дырявых носков. Впрочем, на носовых платках имелась вышитая монограмма. Тогда я отправилась рыться в платяном шкафу. Там висел вечерний костюм и пара чистых белых рубашек. Я обыскала карманы костюма — пусто. Когда я повесила его обратно в шкаф, повис он как-то криво. У настоящих джентльменов костюмы сшиты по мерке и не провисают. Я снова пошарила по карманам и обнаружила, что в одном месте подкладка надорвана. Запустила руку в дыру и извлекла плотный сверток бумаги. Когда я разглядела, что это, то ахнула: в руке у меня были деньги, свернутые в толстую трубочку — пятифунтовые банкноты, штук сто, ну, если даже и не сто, то, во всяком случае, много. Я уставилась на деньги. Для меня, никогда не имевшей ни пенни, это было целое состояние. Кто узнает, что я их присвоила? Слова эти эхом отдались у меня в голове. Деньги мертвеца, нажитые бесчестным путем, — кто их хватится? Но тут вмешались мои предки с обеих сторон. И одержали победу. Честь превыше жизни.

Я уже хотела вернуть деньги на место, как вдруг сообразила, что держу в руках улику, и теперь на ней мои отпечатки пальцев — и не только на ней, а по всему номеру! Что же я за дурочка такая! Я не знала, может ли полиция найти отпечатки пальцев на деньгах, но решила не рисковать. Поспешно обтерла банкноты фартуком и сунула обратно за подкладку. Потом обошла весь номер, тщательно протирая все, к чему раньше притрагивалась.

У телефона лежал бювар. Судя по всему, новый. Когда на него упал свет, я заметила, что на верхнем листе отпечатались строчки с предыдущего, оторванного, будто писавший слишком нажимал на перо. Я поднесла блокнот к окну, вгляделась.

Надпись гласила: «Р. - половина одиннадцатого!»

Любопытно, не полиция ли оторвала верхний листок? Или кто-то еще? Даже самый тупой полицейский сообразит, что «Р.» означает «Раннох». Дело принимает для Бинки скверный оборот, если только я не выясню, откуда эта куча денег.

Больше никаких тайн комната мне не раскрыла, так что я выбралась на карниз, тщательно затворила за собой окно и поползла в обратный путь. Я как раз доползла до триста пятнадцатого, когда изнутри номера послышались голоса. Я застыла. К своему ужасу, я услышала: «Здесь, кажется, душновато?» — а потом скрипнула, поднимаясь, рама. Я выпрямилась во весь рост сбоку от окна и прижалась спиной к водосточной трубе, изо всех сил стараясь не потерять равновесия. В окно выглянул молодой человек с песочными волосами. Он сказал: «Ну, ты довольна?» — и отошел от окна. Теперь у меня был выбор — или отважиться и миновать открытое окно, или вернуться в триста семнадцатый, рискуя, что меня заметят на выходе.

Я выбрала последнее. Когда я попыталась вновь опуститься на четвереньки, водосточная труба шевельнулась вместе со мной. Она начала отделяться от стены. Я вцепилась ногтями в лепнину на фасаде. Должно быть, я вскрикнула, потому что у меня за спиной спросили: «Какого дьявола вы там делаете?» — и из окна опять высунулся тот молодой человек с песочными волосами.

— Простите, сэр. Я уронила на карниз свою метелочку из перьев, когда вытрясала за окно. А потом вылезла за ней, и вот мне не забраться обратно.

— Голубушка, ради метелочки не стоит рисковать жизнью, — сказал молодой человек. — Давайте руку и забирайтесь внутрь.