После урока он просил Эдварда еще поиграть.

– Ты очень хороший пианист, дружок, – сказал он однажды. – Ты как то легко касаешься клавиш: не слышно удара. Я еще на экзамене обратил на это внимание. Спасибо музыканту, который научил тебя этому!

– Меня учила мать, – сказал Эдвард.

– Представь, я так и думал!

…Эдвард играл прелюдии Шопена. Гауптман слушал, закрыв глаза.

– Я видал Шопена, знаешь? Я был знаком с ним. Что то похожее есть и в твоей игре. Хотя, конечно, до него никому не дотянуться! Вот была душа!

Казалось, старик засыпал. Он был весь сухонький, восковой, с заострившимся носом.

– Ты не думай, что сплю: играй, играй! – говорил он, не открывая глаз. – Не останавливайся! Я не сплю, а погружаюсь в грезы. Вспоминаю. Гляжу назад. А иногда и вперед!

«Как он может глядеть вперед? – думал Эдвард. – Как ему не страшно?»

А Гауптман, словно угадав эти мысли, внезапно открывал глаза и, глядя на Эдварда вовсе не мутным, а очень зорким взглядом, продолжал:

– Ты думаешь: какой старик неосторожный! Глядит вперед, а впереди пропасть! Но ведь и на краю пропасти растут цветы! А потом, напрасно ты думаешь, что я вижу себя  впереди. Я вижу тебя  и таких, как ты. Когда ты будешь в моем возрасте, ты тоже будешь тянуться к детям и к молодежи и тоже будешь смотреть вперед… Ну, играй…

И он снова закрывал глаза.

Однажды он взял Эдварда с собой в учебную часть здания.

– Вот по этой лестнице двадцать три года подряд каждый день по утрам всходил Иоганн Себастьян Бах. Он был очень исполнительный человек!

– Исполнительный! Такой гений!

– Именно поэтому. А ты думаешь, гений непременно лентяй какой нибудь? Нет, чем выше человек, тем серьезнее он относится к своим обязанностям.

Эдвард косился на портрет Баха и хмурился.

– Тебе не нравится? А каким же ты его себе представлял?

– Таким же, как его музыка.

– Вот как? Но ведь художник видал только его внешний облик…

– Художник должен видеть больше!

Гауптман одобрительно закивал:

– Ты прав, младенец! Ты прав, как все младенцы! Очень может быть, что этот художник и не знал музыки Баха!

Они вошли в зал, где происходила спевка. Мальчики от семи до четырнадцати лет выстроились по росту. Они были коротко острижены и чисто одеты, одинаково – в казенную форму. Во время пения они не спускали глаз с хормейстера.

Они пели трудную арию из «Страстей по Матфею», но без малейшего напряжения. Чем моложе были мальчики, тем легче и непринужденнее они пели. Их бледные, одухотворенные лица были не по летам серьезны.

– Хорошо! – сказал руководитель хора, опустив палочку. – Только ты, Петер, как мне кажется, слышишь одного себя!

Эти слова относились к высокому мальчику лет тринадцати, чей голос выделялся и вел всех за собой.

Мальчики повторили арию.

– Вот теперь лучше. Выделиться среди других – это искусство, – сказал хормейстер, как бы в пояснение слов, ранее обращенных к Петеру, – но еще труднее умалить себя там, где это необходимо! – И, обернувшись к Гауптману, он прибавил: – Надеюсь, что вы и ваш питомец посетите наш концерт в воскресенье?

– Еще бы! – ответил Гауптман. – Это будет для него откровением!..

– Этот педагог очень умный человек, – сказал он, направляясь с Эдвардом в библиотеку школы. – Мальчики его слушаются, а они своенравный народ! Но, боже мой, если бы при Бахе был такой порядок, как теперь, чего бы он только не добился!

Они вошли в библиотеку.