— Спрашивай, — в сердце закралась тревога.

— Я не претендую на эксклюзивность, хотя вряд ли был бы против, но…

Посыл Настя поняла.

— Сколько у меня было мужчин до тебя? — усмехнулась, подтягиваясь повыше. Обижаться не собиралась. Удивилась бы, если этот вопрос не возник, а так… Закономерно.

— Кто был у тебя до меня? — А Имагин уточнил. Мол, имена, фамилия, рост, вес, год рождения, занимаемые должности — все в студию. Зачем? Вопрос открыт.

— Мой бывший, — Настя ответила так просто и спокойно, как только могла. Нельзя сказать, что она этого стеснялась, но и особой радости от того, что спала когда-то с ничтожеством, не испытывала.

— Тот, который..? — Имагин стал еще более серьезным, а продолжающая поглаживать ее бедро рука утратила былую плавность движений, теперь скорее пытаясь что-то стряхнуть. Настя бросила на нее быстрый взгляд, Глеб тоже, остановился, а потом продолжил, вновь спокойно. — Петр Грибанцев?

Так официально… Будь ситуация немного менее напряженной, а сам Имагин не так серьезен, Настя, пожалуй, улыбнулась бы. А так просто кивнула.

— Мало я ему, все-таки…

Глеб провел рукой по волосам, с явным сожалением потом стряхивая ее, сжимая-разжимая пару раз.

— Но ничего, будем считать, что делегировал полномочия налоговой…

— Какой налоговой? — Настя резко села в кровати, прижала к груди простынь, бросая на Глеба полный сомнения взгляд.

А тот, кажется, наоборот, немного расслабился. Может, доволен был тем, что список из «тех, с кем…» сводился к одному имени, а может… Может, придумал, что еще сделает хорошего этому самому имени, которое откровенно попало…

— Той, которую я на него натравил. В нашей стране с дохода принято платить налог. Твой… уже не твой Петр, этого не делал, вот я и…

— Имагин! — Настя приложила ладонь к губам, не веря своим ушам. — Зачем? Когда?

— Когда он протянул к тебе свои ручки, тогда и…

— Зачем?! — Ася же снова не знала, плакать ей или смеяться. Петю совсем не жалко, но поведение Глеба… И ради чего? Из-за кого? Из за нее! По мелочи!

— Чтоб бедному было, чем заняться, кроме как сторожить у подъезда мою бабочку, — убрав руку девушки от лица, Имагин сел, притянул ее к себе на колени, давая какое-то время на подумать, или наоборот — избавляя от такой необходимости, поцеловал.

— Я тогда еще не была твоей… бабочкой.

Настя потратила это время с пользой, правда больше с удовольствием.

— Настенька, ты была моей бабочкой ровно с того момента, как я тебя увидел. Даже немного раньше — с того момента, как почувствовал твое присутствие, как начал искать что-то глазами. Искал и нашел — такую наивную, отчаянно пытающуюся казаться раскрепощенной, смелой, дерзкой, сильной… С пылающими щеками, горящими глазами… А как она двигалась… А потом мы встретились глазами. Я и моя бабочка. По-моему, я ей не понравился. Еще бы… Какой-то агрессивный хищник с жадным взглядом и состоянием полной боевой готовности в шта…

— Имагин, ну красиво же начал… — Настя склонила голову, немного журя своего пылкого рыцаря, который пытался произнести, пожалуй, самую романтичную речь, какую Веселовой только приходилось слышать.

— Прости. Так вот, бабочке я не понравился, а потом еще больше не понравился, а потом окончательно не понравился. Но она-то, глупая, не знала, что она уже моя. А я безумно терпелив. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что любое ожидание, терпение и старание вознаграждается результатом.