— Нет.

— Понял, — на том разговор и закончился. Снова прижавшись к губам, Глеб потянулся в сторону тумбы, достал стратегически важное изделие. Оторвался еще раз — теперь уже точно последний, заглянул во все же пьяные глаза. — Помнишь, обещал, что буду мстить?

Настя кивнула, сглатывая.

— За месяц ночью не отделаешься, поняла?

У бабочки в животе заплясали бабочки. Толпа, стадо, стая, целая популяция тех самых животных бабочек дружно решила развернуть крылья, разлетаясь в разные стороны. Она ведь до последнего думала, что дело именно в сексе — что это просто упрямый спортивный интерес, и, получив желанное, Имагин остынет, а ему ночи мало. Еще не начавшейся толком ночи уже мало.

* * *

Каким взглядом она смотрела… Сначала испуганным, а потом счастливым. И ведь не просто на него, но и из-за него! Хвалить себя хотелось почти так же сильно, как любить ее. Но второе желание все же победило.

Настя оказалась страстной, жадной, почти такой же жадной, как он, а еще немножко идеальной. Для него. Он тоже, кажется, не сплоховал. Не раз. И даже не два.

Обещал же мстить — вот и мстил, пока бабочка совсем не умаялась, заснув прямо на его груди, умостив голову под подбородком, убаюканная поглаживаниями на спине, его дыханием и собственной удовлетворенной усталостью.

Правда проснулась почти сразу — и часу не прошло, борясь и отвоевывая одеяло, помчала в ванную, оттуда вернулась не менее счастливая, чем уходила. Снова устроилась на груди, заглядывая совсем не сонными глазами в его, потянулась, коснулась губами губ, удовлетворенно замурлыкала, почувствовав, как Глеб подушечками пальцев рисует зигзаги на боках.

— Ты есть хотел…

— Уже все, не хочу, — Глеб улыбнулся, закинул руки за голову, потянулся.

— А я бы поела, — Настя тоже откатилась, перевернулась, глядя в потолок.

— Тогда пошли.

Мужчина резко сел, схватил брюки, тут же в них облачаясь, Насте бросил футболку из комода.

— Лень, — а она посмотрела на Глеба так умоляюще, что не пожалеть было невозможно. Ну он и пожалел — сам натянул футболку, а потом взял на руки, волоча на кухню, усадил на табурет, полез в холодильник.

— Молоко есть.

— Давай.

Перед девушкой тут же был поставлен стакан, такой же полный, как и для него. Выпили они быстро, молча, а потом Настя приподнялась, перегнулась через стол, поцеловала, благодаря и стирая следы молочных усов, скользнула рукой по шее до плеча, чувствуя там гладкий след, оторвалась.

— Это шрам? — убрала руку, разглядывая достаточно явную отметину. Как раньше-то не заметила? — Откуда?

А потом скользнула рукой еще ниже, по черному рисунку, частично выведенному на поверхности шрама, а частично на здоровой коже. Татуировка показалась Насте странной — то ли кокон, то ли куколка, по центру которой идет черная трещина. Раньше девушке почему-то казалось, что превращение гусеницы в бабочку — это красиво, а глядя на рисунок, становилось муторно и даже немного больно.

Глеб скривился, снял с себя девичью руку, поцеловал в костяшки.

— В молодости попал в аварию. Легко отделался, — грустно улыбнулся, а потом снова встал, чтоб продолжить поиски в холодильнике.

— А рисунок? — оторваться от его разглядывания было сложно. — Что-то значит? И это больно? По шраму?

— Рисунок означает провал, предшествующий воплощению в бабочку, — мужчина грустно хмыкнул. — По шраму — больно. — А потом быстро перевел тему. — Я пиццу заказывал вчера, так ее есть уже нельзя, но если разогреть…

— Хочу, — Насте было абсолютно все равно, что есть.