Получилось, что план с крахом провалился. Смерч «Имагин» ворвался в квартиру и перевернул все вверх дном.

Утолив первый голод, который волновал мужчину явно намного больше, чем «желудочный», он уткнулся лицом куда-то в районе ключиц, горяча и раздражая кожу жарким прерывистым дыханием.

— У меня там мясо… сгорит.

Почему-то первой мыслью, которая посетила девушку, стоило чуть прийти в себя, была именно эта.

— Горелое потом съем, не отвлекай, — жаль только, Имагина это не волновало. Ни мясо, ни вроде как недавняя тяжелая дорога, ни необходимость поговорить, вести себя как-то посдержанней, чтоб не испугать в очередной раз.

Дыхание было обманчиво тяжелым, марафонцу не нужна была слишком большая передышка. Насте, впрочем, тоже. И ночь как-то сама собой опять получилась сумасшедше длинной.

* * *

— Это негигиенично, Глеб, — Настя поерзала, устраиваясь удобней в объятьях, прижимаясь спиной к мужской груди, чувствуя ее тепло даже через ватное одеяло, которое их разделяло.

— Зато идти никуда не надо, ну и вкусно, — а он в очередной раз опустил общую ложку в общую же салатную миску, зачерпнул, отправляя в рот, протяжно замычал, параллельно пережевывая и давая понять хозяюшке, что ее старания не пропали даром — он заценил.

Настя несколько секунд смотрела на него неодобрительно, а потом плюнула — отобрала все ту же ложку, зачерпнула из той же миски… А ведь действительно вкусно.

Они устроились на полу в спальне. Настя была против — зачем изощряться, если на кухне есть отличный стол, прекрасные тарелки, свечи, в конце-то концов, зажечь можно? А Глеб совсем ее не слушал. Сам принес все, что девушка перечислила, не стол и стул, конечно, но еду и свечи, потом сел на пол, приглашающе похлопал рядом с собой, с лукавой улыбкой следил за тем, как Настя заматывается в одеяло по самое горло, сползает с кровати, садится на приличном расстоянии, кисло смотрит на экспозицию.

— Не вредничай, мелкая. Я все продумал.

Не то, чтоб мелкая тут же прекратила вредничать, но сопротивляться, когда ее подтянули к себе, обняли, поцеловали в щеку, промурлыкали, что она очень хороша, когда злится, не стала.

Она вообще хороша. Раз Глеб что-то в ней таки нашел, определенно хороша. И он хорош.

Только идеи у него дурацкие. Хоть и в какой-то мере романтичные.

Две свечи горели, плача воском, наелись они достаточно быстро, а потом просто сидели. Глеб — облокотившись спиной о кровать, пробравшись руками под одеяло и там мягко поглаживая кожу. А Настя — облокотившись о него, устроившись на плече, повернув голову, закрыв глаза, носом то и дело касаясь кожи на мужской шее.

— Знаешь, действительно жужжит, никогда не замечал. — В такой их тишине любой звук был слышен особенно отчетливо.

Настя усмехнулась, проехалась носом вверх-вниз по коже. Глебу понравилось, он ответил тем же — прижал еще ближе к себе, продолжая поглаживать.

— Дома, наверное, не ночевал, вот и не замечал…

У Насти было какое-то свое собственное внутреннее представление о том, что происходило в жизни Имагина до их встречи. Ей казалось, что здесь-то посторонним не очень рады, а посторонних женщин у него должно было быть много. В этом Веселова не сомневалась. Он же такой… Или это только для нее, влюбленной ревнивой дурочки, он такой?

— Да нет, я как раз люблю дома ночевать.