— Ты осознаешь, что создаешь сейчас сильно аварийную ситуацию, Анастасия?

Анастасия кивнула. Ее ведь спросили, а на все его вопросы обычно ответ у нее один. Потом только поняла, о чем спрашивали, опустила взгляд, вздохнула.

— Ладно, смотри уж, буду тренировать выдержку, — Глеб блеснул улыбкой, а потом снова уставился на дорогу.

Настя же действительно какое-то время смотрела на него, пока в голове не блеснула одна мысль, заставившая резко развернуться к окну.

Ее завтра ждут в Бабочке. И это, судя по всему, им еще предстоит обсудить. Обсуждение будет… сложным.

* * *

— Что ты творишь? — Настя злилась. Щеки давно порозовели, кулаки сжимались сами собой, а ноздри трепетали.

На стоящие у изголовья кровати часы Веселова смотрела уже не иначе, как на предмет, которым можно запустить в стоявшего напротив, на расстоянии широкой кровати, Имагина.

Он тоже злился. Только злился спокойно и хладнокровно, уверенно и непоколебимо.

— А что я творю? — сложил руки на груди, приподнимая бровь. Будто не знает…

— Мне опять звонил Пир, Глеб. И он сказал, что на этой неделе меня снова не ждут. Снова одной из девочек срочно нужно поработать вместо меня.

— Ну и что? — пожал плечами. А часы стали на шаг ближе к тому, чтоб действительно полететь в него.

— Не строй из себя дурака, Глеб! Это моя работа! Я там зарабатываю деньги! Понимаешь? У меня есть семья, мы нуждаемся в деньгах.

— Сколько? — когда он лажанул так в прошлый раз, Настя оставила его одного на танцполе, сбежав из клуба, теперь просто окинула пустым взглядом, развернулась, вышла из спальни.

Он быстро понял, что снова лохонулся, догнал, прижал к стене, заглянул в глаза.

— Прости. Слышишь? — она слышала, но отвечать не спешила. Рано или поздно этот разговор должен был произойти. Ему суждено было стать сложным. Но в теории все равно проще.

— Пусти.

Он, конечно же, не пустил. Уставился на стену чуть правее ее лица. Они долго так и стояли: она глядя на мужской подбородок, на то, как челюсти сжимаются и расслабляются, на шрам в основании шеи, выглядывающий из-под футболки, он скользя взглядом по витиеватому узору на стене.

— Я не это хотел сказать.

А потом он все же посмотрел на нее. Честно посмотрел. Хотел не это, а сказал… Получилось обидно. Настю оторвало от пола, Глеб вернул ее в спальню. Туда, где до часов дотянуться было очень просто. Опустил девушку на кровать, оказался на ней же, забрался под футболку, положил грешную свою голову на теплый живот, чувствуя, как бьется пульс, каждый раз будто долбя по дурной башке.

— Это все мое, понимаешь? — а потом Имагин снова ожил, прошелся поцелуями по животу вверх, до основания шеи. — И я не хочу, чтоб на тебя другие там смотрели…

Он так и замер, смотря на нее. Чувствуя свою вину и осознавая, что иначе не может.

Сначала пытался просто не ходить в клуб, когда она там танцует — вроде как если не видит, значит, это не происходит. Абстрагировался, прибегал к каким-то дебильным психологическим техникам, которые должны помочь справиться с патологической ревностью. А потом дожидался, пока освободится, молча отвозил домой, приезжал к себе… лютовал, как придурошный. Придурошный, который не имеет права ей что-то запрещать или позволять.

Потом обнаружил, как ему казалось, идеальный выход — нашел работу матери. Думал, Настя тут же сама уволится, но нет. Ей нужно было перестраховаться.