— Крэмом надо намазат! — заявил водитель, делая резкий поворот на узенькой улочке. — С алоей. И головной убор надо носит.

Какой у нас, однако, мудрый шофер попался! И чего он баранку крутит, а не в университете преподает? Хотя... Может, он как те таксисты — для души водитель или по необходимости? А по жизни этот властелин карданного вала и механической коробки передач — кандидат наук?

— Вы случаем не кандидат наук? — спросил я.

— Аспирант... Был. Таджикский государственный унивэрситэт! — ответил водитель. — Нэ доучился.

Вопросы у меня отпали. Тут у человека, может, целая драма, а я со своими ухами... Ушами.

* * *

На аэродроме Мазари-Шарифа было тесно от вертолетов. По крайней мере, я столько Ми-8 в одном месте никогда до этого не видал — скорее всего, какая-то авиачасть меняла место дислокации. Взгляд искал хищные, крокодильи силуэты Ми-24 — и не находил. Похоже, пока что они были в дефиците...

Водитель-аспирант на поле нас не повез — высадил у каких-то палаток, бибикнул и укатил. Тоже мне — интеллигенция! Мог бы и до свидания сказать.

Гумар, не церемонясь, дернул за рукав какого-то пробегающего мимо сержанта:

— Мы ищем капитана Кандаурова, он должен вот-вот вылетать на Кундуз...

Служивый вытаращился на двух пограничников-старшин, потом мазнул удивленным взглядом по мне, пытаясь распознать — что я за черт такой, и при чем тут бронежилет и палестинка.

— Кандауров... Это летчик? Так вон он! — сержант ткнул пальцем в какие-то фигуры у наливных машин. — Саныча распекает. Зря!

Там явно происходил бенефис Кузькиной матери. Поджарый, чернявый офицер в лётной форме заковыристо материл техников, предлагая им совершить акт самопознания с такой же скоростью, как они заправляют винтокрылые машины.

— С утра ждут, слышали! Там люди погибают, соображаете?

— Так оно того... По очереди! Через раз работает, как я наливайку-то...

— Я щас тебя и через раз и через два, слышишь, говнюк!!!

Это "говнюк" прозвучало из его уст особенно оскорбительно. Техник — взрослый, тертый жизнью мужик— явно обиделся. Только что он терпел страшные ругательства, словесные обороты которых предполагали противоестественные половые связи с разнообразными живыми организмами в местах для этого не приспособленных, но вот "говнюк" — это для него, видимо, было слишком.

— Знаешь что, капитан? Иди в сраку! — сказал он, раздосадованно бросил на землю какую-то ветошь и пошел прочь.

— Саныч, Саныч, ты чего? — за ним кинулись двое ребят помоложе, тоже — техники.

— А-а-р-р-р-р!!! — в ярости летчик сжал кулаки и зарычал сквозь зубы, но тут его глаза увидели тройку новых персонажей: меня и пограничников. — О! А вы что за птицы?

— Старшина Гумар!

— Старшина Даликатный!

— Герман Белозор, спецкор "Комсомолки". Вы — Кандауров? Мы вроде как с вами в Кундуз летим.

Капитан смерил нас оценивающим свирепым взглядом:

— Ща-а-ас полетим. Кто-то из вас водит грузовик?

— Я-а-а? — мой голос подпустил петуха, но память настаивала — Белозор служил водителем и с грузовиком справиться обязан.

— Садись за руль, а мы со шлангами разберемся! — скомандовал Кандауров. — Мне нужно звено заправить, кровь из носу! Вопрос жизни и смерти, понимаете?

— Ну, раз жизни и смерти... — переглянулись погранцы.

Гумар уцепился за какие-то скобы на цистерне, Кандауров и Даликатный нашли себе места на подножках кабины автомобиля. Мне понадобилось что-то около двадцати секунд, чтобы приноровиться к незнакомой машине, а потом грузовик тронулся с места.