Я ласково глажу ее по волосам.

– Мне жаль. Правда, мне ужасно жаль.

Она откидывает голову назад. Нижняя губа у нее мелко дрожит, и она явно пытается подавить подступающие слезы.

– Я потерпела поражение, – слабым голосом произносит она.

– Никакого поражения.

– Я что, в сборной США, Люк? Потому что пока не похоже, черт возьми! – тяжело дыша, она принимается ожесточенно тереть ладонями лицо.

– Ты не в сборной США. Пока, – ласково поправляю я. – Ты еще очень юная.

Она по-собачьи трясет головой, отказываясь со мной соглашаться.

– Это поражение.

И внезапно она снова заходится слезами, еще горше. Все ее тело сотрясают сдавленные прерывистые рыдания. Ей не хватает воздуха. Такой я ее еще не видел. Я видел, как она плачет над грустными фильмами. Видел слезы раздражения. Видел, как наворачиваются слезы гнева, как в тот раз, когда она выгнала меня из общежития после ссоры.

Сегодня все совершенно иначе. Это агония. Страдальческие рыдания вырываются из глубины ее души.

Я же совершенно беспомощен. Только и могу, что крепко сжимать ее дрожащую фигурку в объятиях.

– Все в порядке, выпусти эмоции, – советую я.

Не знаю, долго ли она плачет, но, когда слезы иссякают, голос у нее совершенно охрипший, глаза опухли и покраснели, и мое сердце разрывается от сочувствия.

Господи, как я люблю эту женщину. Когда она плачет, мне хочется найти того, кто причинил ей боль, и проломить его головой стену.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы как-то облегчить ее боль.

– Ты не попала в команду, – говорю я наконец. – Я знаю, что тебе очень больно. Но это не значит, что ты никогда в нее не войдешь.

Она тоже пытается выровнять дыхание, но пока не слишком успешно.

– Какой средний возраст нынешней команды? Лет двадцать шесть? Двадцать шесть, Джи. У тебя впереди еще столько времени, ты успеешь.

– Но Олимпиада в феврале следующего года, – несчастным голосом возражает она. – Теперь придется ждать еще четыре года, и к тому моменту я буду старухой.

Я позволяю себе фыркнуть.

– Их нынешнему капитану тридцать два. Ты старухой не будешь, гарантирую. Слушай, может, на этой Олимпиаде ты и не выступишь, – соглашаюсь я, и она снова сдавленно всхлипывает. – Но ведь у сборной страны и других важных игр много. Чемпионат мира проводится каждый год. Есть Кубок четырех наций. Может, на следующий год у Фэрли появится свободное место. А может, через год.

– А может, я никогда не попаду в команду.

Она снова начинает плакать, и, хотя я не желаю делать еще больнее, мы обещали друг другу всегда говорить честно.

– Может, и никогда не попадешь, – тихо соглашаюсь я.

Джиджи откидывается назад, издав нечто среднее между смешком и всхлипом.

– У тебя ужасно выходит.

– Может, ты вообще никогда не попадешь в команду, – повторяю я. – Это не меняет того, что прямо сейчас ты – лучшая в женском студенческом хоккее. Фэрли сам так сказал. Он не смотрит на статистику, потому что, если бы он судил по ней, ты сразу бы попала в команду.

– Так почему же у меня нет других качеств, которые ему нужны? Чего, черт возьми, мне не хватает?

– У тебя есть все. Абсолютно. Ты идеальна – такая, какая есть. Даже со всеми недостатками, включая, например, острую потребность всегда быть лучшей. И ужасный вкус в музыке.

В ответ она смеется – сквозь слезы, но уже что-то.

– Джи, никто не любит поражения. Но я уверен, что это не поражение, а просто очередной момент из твоей жизни.

– Момент из жизни, – тихо повторяет Джиджи.

– Да. Прямо сейчас удача тебе не улыбнулась, но все нормально, потому что я здесь, и я помогу тебе встать на ноги.