Так и Свирин пришел впервые в эту квартиру, чтобы разделить эстетические радости начальника, и щурился от слепящего света хрустальных люстр… Антикварщик его тогда поразил до глубины души.

— А поднимите-ка этот столик одним пальцем, поднимите, – предлагал он Вадиму.

Вадим не мог понять, шутит он или всерьез. В свои молодые годы Свирин всегда очень нервничал, когда не мог понять, что именно хочет от него начальник.

— Столик легонький как пух, – продолжал Матвей Матвеевич. – Тончайший. И по преданию, на нем матушка Екатерина писала записочки, когда посещала Потемкина. Между нами говоря, столик из Таврического. Разумеется, без похищения не обошлось, то есть вроде похищения. Фрейлина взяла его к себе, состарилась, умерла, завещала столик горничной, и пошло-поехало… А потом он оказался у меня.

Потом они долго говорили на излюбленную тему Матвея Матвеевича – о Лермонтове.

— Если придавать значение отдаленной наследственности, то приходится признать, что в Лермонтове отразился воинственный дух его шотландских предков. Родоначальник русской ветви Лермонтовых Георг Лермонт был в 1613 году взят в плен русскими войсками в бою под Белым, перешел на службу к московскому государю и сложил свою голову близ Смоленска, – сказал Матвей Матвеевич.

— Так род Лермонтова происходит из Шотландии? – изумился Свирин.

— Да, и род не простой, – многозначительно произнес Матвей Матвеевич. – Тебе это интересно?

– Да.

— Тогда слушай. В Шотландии, вблизи монастырского города Мельроза, стоял в XIII веке замок Эрсильдон, где жил знаменитый в свое время рыцарь Томас Лермонт. Он был знаменит как ведун и провидец, с молодых лет находился в таинственной близости к царству фей. Вечерами он собирал людей вокруг огромного старого дерева на холме Эрсильдон и предсказывал им будущее. На этом холме он предсказал шотландскому королю Альфреду III его неожиданную и нелепую смерть. И его собственный конец был загадочен: он пропал без вести, уйдя вслед за двумя белыми оленями, присланными за ним, как говорили, из царства фей.

Про царство фей Свирин не знал ровным счетом ничего. Он не знал, как реагировать на белых оленей, которые уводят на тот свет. Поэтому он молчал – держал паузу.

Так он делал всегда, когда боялся сморозить глупость. А его непосредственный начальник продолжал интеллигентную беседу:

— Но если в семье Лермонтовых и существовала военная традиция, то ее проявления заглушались женским влиянием, которому был подчинен поэт в детстве и юности. Лермонтов с малых лет был окружен исключительно женщинами. Это развило в нем мечтательность…

— Да, да, – с умным видом поддакивал юный Свирин, а его начальник продолжал свой рассказ.

— Рядом с мечтами и сказками шли также и впечатления от прошлой действительности. Гувернер Лермонтова Капе, некогда пленный офицер французской гвардии, восторженными рассказами о военных подвигах своего императора приобщал душу своего воспитанника к культу Наполеона и учил его быть не только храбрым, но и относиться с уважением к несчастьям храбрых. «Скажите, что вы чувствовали, когда лежали среди убитых и раненых?» – спросил однажды Лермонтов генерала Шульца, который под Ахульго получил рану и весь день пролежал на земле. «Что я чувствовал? – ответил генерал. – Я чувствовал, конечно, беспомощность, жажду под палящими лучами солнца; но в полузабытьи мысли мои часто неслись далеко от поля сражения, к той, ради которой я очутился на Кавказе. Одно из страшных зол войны – страдания раненых, забытых на поле сражения. Во сто крат счастливее тот, кто умирает на руках родных или товарищей. Но лежать среди мертвых или умирающих, испытывать острые физические муки, невыносимое чувство одиночества, тоски по близким, терпеть голод, жажду, зной…» Через несколько дней Лермонтов встретил Шульца и сказал: «Благодарю вас за сюжет.