|
Избиения, которым меня подверг Мюллер, были столь ужасающи, что я был вынужден сочинить много лишнего, повторяя те слова, которые он, Мюллер, мне диктовал. На суде я отказался от этих показаний, хотя он посетил меня в камере и сказал, что если я посмею хоть что-то сказать о наших "собеседованиях", то мне головы не сносить. Естественно, я молчал на суде, не говорил ни слова о тех издевательствах, которым он меня подвергал. Техов и я были приговорены к пятнадцати годам каторги, но через четыре года мы были освобождены, Техов поступил на юридический факультет университета, стал адвокатом, я же начал работать в киноиндустрии. После победы Гитлера директор кинофабрики вызвал меня и сказал, что я должен уйти, поскольку моя фамилия несет на себе отпечаток еврейства. Я, немец, самый настоящий немец, отправился к Геббельсу и сказал, что, если бы мы знали про подобное свинство, мы бы никогда не стали убивать Ратенау. Геббельс успокоил меня, позволил мне сделать свое имя фамилией, я работал как "господин Эрвин", а с переводом Мюллера в Берлин, опасаясь его мести, - он должен был уничтожить меня, как свидетеля, поскольку в нашем деле он выступал, словно красный, против "Стального шлема" и великогерманской идеи, в защиту еврея Ратенау, - я отправился в Швецию, где представлял интересы кинопроката третьего рейха. Эрнст фон Саломон, Гамбург, 21.05.47 года". - Ну и как? - спросил Штирлиц. - Можно ли работать с вашими людьми, если они узнают про этот документ? - Но ведь они про него не узнают. |
