Келл тяжело вздохнул и на мгновение устало прикрыл глаза, остановившись перед дверью в спальню Рейвен. Как бы то ни было, оправдания и прощения поведению Шона по отношению к ней нет и не может быть…

И ему, Келлу, тоже досталось. Нелегко жить, зная, что тебя подозревали и продолжают подозревать в убийстве, которого ты не совершал. А ты не можешь даже попытаться оправдать себя, не вовлекая в это собственного брата, не выдавая его страшную тайну. Две тайны. В случае раскрытия одной из которых дядя был бы по закону приговорен к смертной казни…

Из под двери в комнату Рейвен виднелась полоска света, Келл негромко постучал и вошел, услышав ответ. Она читала, лежа в постели, и, подняв голову от книги, бросила на него недоуменный, почти испуганный взгляд и прижала раскрытую книгу к груди, словно ища в ней защиту.

Келл уже пожалел, что потревожил ее в ночное время, но не ретироваться же теперь, когда он вошел.

– Что нибудь случилось? – тревожно произнесла она.

– Я пришел, чтобы извиниться за своего брата, за его сегодняшнее поведение, – сказал он, тихо прикрывая дверь.

Она продолжала молча и недоверчиво смотреть на него, пока он шел к ней. Молчала она, даже когда он присел на краешек постели.

– Наверное, я выбрал не слишком подходящее время, – заговорил он, – но мне хочется, чтобы ты поняла кое что в отношении Шона. Как и почему он стал таким, каким ты его узнала.

– По моему, я уже немного знаю, – сказала она.

– Видимо, недостаточно. Последнее время у него участились приступы депрессии, упадка духа. И тогда он почти перестает есть, мало спит, зато слишком много пьет вина. Однако до того, как он попал на флот, с ним такое редко приключалось.

– Да, видно, не очень мне повезло, – произнесла Рейвен.

Келл с неодобрением взглянул на нее, но сдержался и продолжил:

– Когда он исчез этим летом, я очень обеспокоился и потратил не один месяц, разыскивая его. Потом в порту случайно обнаружил его имя в списке корабельной команды… Что я сделал? – Он увидел, что Рейвен внимательно слушает. – Я нанял шхуну и отправился на поиски этого корабля, совершающего каботажное плавание. Когда я наконец ступил на борт того судна, я нашел там Шона в каком то закутке, избитого, закованного в кандалы, лежащего в своих испражнениях… – Келл на какое то время замолчал. – Он мой брат, Рейвен, – сказал он потом, словно оправдываясь, – и, полагаю, ты поймешь мое состояние.

– Да, – прошептала она, чувствуя, как непроизвольные слезы подступают к горлу.

– А то, что испытал он, можно ли представить?

– Да, – повторила она сдавленным голосом, опуская глаза.

– Это, наверное, доконало его, Рейвен.

Теперь молчала она, хотя Келл ждал от нее ответа. И она ответила, еле слышно, так, что он с трудом разобрал:

– Вы хотите, чтобы я простила ему все, что он мне сделал?

– Нет, Рейвен. О прощении речи не идет. Я хочу, чтобы ты понимала, что сделало его таким, какой он сейчас. Он болен. Да и кто после того ужаса, который он пережил, остался бы в нормальном состоянии. Я уж не рассказываю о многом другом.

Она сидела с опущенной головой, с книгой, прижатой к груди, не говоря ни слова. Он приподнял пальцем ее подбородок, посмотрел ей в лицо.

– Ему нужно лечение, – сказал он. – Исцеление. Я отправляю его на ферму в Ирландию. Тебя он больше тревожить не будет.

Она содрогнулась, как от холода.

– Спасибо, Келл. Будет хорошо, если мы с ним не увидимся какое то время.