Келл не стал отвечать на все эти предположения, а сухо произнес:

– Ты преступил сегодня все границы дозволенного. Рей вен теперь моя жена, независимо от того, как мы оба к этому относимся. И я никому не позволю причинить ей вред.

– Я ничего ей не сделал сегодня, брат!

– Ты угрожал ей.

– Откуда тебе известно? Она прибежала к тебе с жалобой?

– Перестань строить из себя идиота! Если ты такой непонятливый, объясняю: держись от нее подальше всю оставшуюся жизнь!

Возможно, категоричность требования и продолженность во времени – «всю жизнь» – вызвали в нетрезвой голове Шона раздражение, которое стало сильнее некоторого испуга, потому что он с ребяческим упрямством спросил:

– А если я не выполню твоего приказа?

Глаза Келла сузились, в них сверкнула угроза. Но он сдержался и произнес примирительным тоном:

– Я надеюсь, что ты завтра же уедешь из Лондона.

Это окончательно разъярило Шона.

– А если нет? Тогда что? Что ты сделаешь со мной, если я откажусь? – Он вскочил с кресла и забегал по комнате. – Ты не в том положении, брат, чтобы диктовать мне условия, это тебе не приходит в голову? Подумай лучше о собственной репутации, о том, как ее обелить, а не бросай все силы на защиту бессердечной суки, которую взял в жены.

Келл стиснул зубы и побледнел.

– Что ты хочешь всем этим сказать, щенок?

Шон, видимо, хорошо знал, о чем говорил, потому что с каким то торжеством отчеканил:

– Хочу сказать, что стоит лишь мне обратиться к любому судье магистрату с вопросом, не желает ли он узнать правду о том, как откинул копыта наш дорогой дядюшка Уильям, и… Да если я только захочу сообщить… дать показания под присягой, что видел собственными глазами, как ты убил его, тебе придется туго, братишка. Тюрьмой не отделаешься…

Келлу показалось, что его кто то сильно ударил под дых… Нет, просто воткнул нож…

Этот «кто то» – его родной брат!

Некоторое время он смотрел на человека, стоящего перед ним, словно запамятовав, кто он такой. Это его брат?.. Да, это он, только совсем не такой, как в прежние годы. Он всегда был трудноуправляем, взбалмошен, вспыльчив, но все таки между братьями ощущалась привязанность, даже любовь. У Шона не было такой дикой злобы, такой тяги мстить. Однако еще до знакомства с Рейвен, до того, как он попал на флот, в его характере стали происходить необратимые перемены к худшему… А теперь еще эти страшные в своем злорадстве угрозы предать собственного брата. Который всегда пытался выручить его, спасти от притязаний дяди, от денежного краха, от службы на корабле. Теперь – от преследования со стороны родственников Рейвен и ее жениха, результатом чего стала поспешная женитьба на Рейвен. Что, по видимому, доконало беднягу Шона, лишило остатков рассудка.

Снова, в который уже раз, в Келле проснулась жалость к брату – ведь он болен, просто болен. Тем, что он делает и говорит, командует не он, а его болезнь. Но если так, почему сам больной не делает никаких попыток вылечиться, не только не слушает своего врача, а грозит предать его в руки судьи. Выдать даже не за тридцать сребреников, а просто так, по злобе… Как обыкновенный подлый наветчик…

Кровь бросилась в голову Келла.

– Сообщай кому хочешь и что хочешь, – сказал он. – Это не изменит моего намерения отправить тебя в Ирландию.

В искаженном лице Шона появилось что то жалкое.

– Ты прекрасно знаешь, – дрожащим голосом заговорил он, – я такой, как есть, во многом по твоей вине.