— И где наши герои? — поинтересовался я.

Генерал Орехов ответил. Со всей солдафонской прямотой. В постоялом, блядь, дворе, то бишь тюрьме. Вопрос решается на самом высоком дипломатическом уровне; мало у нас проблем. А не проще ли нам выбросить десант в пустыню, пошутил я. Зачем? Для освобождения неустрашимых бойцов. Генерал от возмущения всплеснул руками, позабыв, что держит по чайнику. Тоц-тоц-первертоц!

Было такое впечатление, что под нашими ногами лопнула противотанковая мина. Высокопоставленную персону передернуло от испуга. Потом хлынул такой мутный поток, что даже я зек по призванию едва не захлебнулся в волнах матерщины. Чайники ухнули в кусты. На голову садовника.

— Саша, — проговорил мой спутник, когда наконец пришел в себя. — Ты кого хочешь допечешь (глагол мною заменен.) Даже папу римского.

— Ты у нас папа римский? — удивился я.

— Все-все! — отмахивался. — С тобой много общаться опасно для здоровья! — усаживался в лимузине, шумный, потный, раскормленный на казенных харчах. Вот что делает власть: превращает человека в трифон, то есть в мешок с говном. Я субъективен. Но Никитин прав — время меняет людей. И не всегда в лучшую сторону. — Ладно, — промямлил Орехов. — Желать ничего не желаю. Но надеюсь…

— Надежда умирает последняя, — брякнул я.

— Тьфу на тебя, — дверца хлопнула, и кортеж, прошелестев колесами, убыл из усадьбы.

Я постоял, думая о чем-то своем; потом, возвращаясь, залез в пыльный и теплый кустарник. Нашел там кинутые невыдержанным генералом чайники и побрел с ними, похожий со стороны на летне-беспечного дачника. Что было недалеко от истины. Бы. В другой жизни.

Что самое важное для участника исторических событий? Перед самыми этими событиями? Помимо спецподготовки. Правильно — крепкий и здоровый сон. Чтобы голова была светла в четыре часа утра, когда акция «Филин» взлетит в завершающую свою ввысь.

Поэтому всем участникам будущей ночной фиесты был дан приказ: спать. Двести сорок минут. После обеда. Хочется — не хочется, а лагерь (пионерский) нужно будет вспомнить.

И он наступил — мертвый час. Что может быть приятнее, как потянуться в неге на обдуваемом ветерком балкончике, зевнуть на выцветевший лоскут неба, подумать о чем-то приятном, затем смежить, повторим за классиками, вежды и уйти во временное блаженное забытье.

И приснился мне сон. (Не вещий ли?)

… Лес погибающей планеты зловонил — гигантские деревья разлагались в жиже наступающих болот; гнили трупы безобразных мутантов.

Он (как бы я) астронавт 1 класса ВКС пробивался сквозь чудовищные химеры и смрад. Ему было трудно дышать — планета разлагалась; в ядовитых болотных испарениях водились лишь мерзкие чавкающие твари — скурлатаи. Он жег их лазер-бластером, но, казалось, вся его бывшая планета кишит ими.

Он выбежал по тропе из зловония. Перевел дыхание. Ему повезло — он добыл для своей женщины мясо цетереки; теперь она, женщина, тоже будет жить — и очень долго; она не бессмертна, как он, но жить будет долго…

Тропа выводила к разлому, где кипела вулканическая магма. Скурлатаи боятся очистительного огня… Сквозь дым и газ он увидел её, любимую женщину. Она странно сидела и смотрела на пламя. Она любила смотреть на пламя, вырывающее из планетных недр. Сколько раз он просил её этого не делать.

Она не поднялась и не пошла навстречу ему. С бластером наперевес он поспешил к ней. Лучше бы он этого не делал.

В рассеченном клыком животе его беременной женщины сидел маленький детеныш скурлатая и, чавкая, умывал свою окровавленную тупорылую мордочку.