Хрясь — ах, Одесса, жемчужина у моря ах, Одесса, узнала много горя…

Песенка летела из окошка регистратуры. Молоденькая медсестричка, аппетитная, как галушка, мечтала о доме родном на берегу моря. Ах, Одесса, цветущий край, живи, Одесса, и снова расцветай.

— Ай! — подпрыгнула хохлушка, когда я потребовал к себе внимания. Выстрелом. (Шутка.) — Вам что, товарищ?

— Смирнова! — гаркнул я.

— Минуточку, — и манерным пальчиком ткнула в компьютерную клавишу.

Еще один хакер на мою голову. И почему я не родился до нашей эры? Когда лечение и учет безумных проходил с помощью дубины. Самый эффектный метод лечения. Хрясь и — снова расцветай, как цветущий край!

На экране побежали стройные строчки, точно солдатики на Семипалатинском полигоне от ядерной вспышки.

— Есть такой, — улыбнулась хохлушка. — А вы кто? Родственник?

— Да, конечно, — я тоже был улыбчив, как гиббон во время случки. — Все мы родственники в этой жизни… И куда мне?

— Ой, он у нас тяжеленький, — сострадала медсестричка, закатывая глаза к эрзацному своду потолка. — Это вам надо к Ананью Ананьевичу, главрачу. Пропуск взять, — и указала на портрет красного профессора Кащенко, похожего на купца. На стене. (Это я про портрет.)

— А может без Анан-Анания? — начинал я что-то понимать. В стратегии и тактике манерной, как легендарная кинодива Вера Холодная, собеседницы. Зачем беспокоить академика канителью. Извините, как вас зовут?

— Меня? — манерно повела плечиками и всеми остальными суставами. Рената, а что?

— Ренаночка, — начал я поэму, — вот вернулся с Северного полюса, завтра на льдину, как бы глянуть на сводного братика? — А сам ласково так тискал… нет, не девичий стан, но ассигнацию цвета лужайки близ Белого дома, что в штате Вашингтон.

— Так, хорошо, — мило хмурилась вымогательница в белом халатике, на которую я решил запустить Хулио, чтобы он поимел её на компьютерной доске. — В виде исключения, как брату с полюса, — и прошелестела в селектор: Пашенька, будь добр, к Смирнову. — И мне. — Трудно на льдинах?

— Холодно, Ренаточка, — признался. — Без женщин.

— Бедненькие, как же вы без них?

— А медведицы на что? — ляпнул. — Белые.

— Белые медведицы? Что вы говорите? — и снова передернула всеми суставами, как кукла, изготовленная на заводе НПО «Тяжмахтрахмаш».

Мало того, что сие недоразумение было манерным, да ещё глупее козы в огороде. Пристрелю стервятницу, чтобы не плодила себе подобных.

К её счастью, появился Паша. Медбрат. И этим сказано все. Этакий человекообразный Кинг-Конг. С маленькими подозрительными глазками. Такого забить в гроб проблема из проблем. Это к слову. Можно ведь полюбовно договориться. Со всеми. За редким исключением.

Получив инструкцию и свою долю, Паша неспеша побрел коридором, похожим на тюремный. Я за ним, как Магомет за горой. Остановились у решетки, Паша побренчал связкой ключей. Перешли в следующий коридор, тоже похожий на тюремный; снова знакомое бренчание у решетки…

Пациенты отсутствовали. Тихий час? Или все ушли на прогулку по аллеям парка. Чистить озоном поврежденные мозги.

Наконец наш путь закончился. Создавалось впечатление, что мы махнули через весь земной шарик и решили таки перевести дух в песках пустыни Сахара.

В кабинета профессора Абрашидова, где я был оставлен неразговорчивым медбратом, именно так и было: Сахара. Сам кабинет не отличался оригинальностью — кушетка, ширмочка, стол, стул, умывальник, зеркало над ним.